Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 24 – Лира Велена

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наполненном тихим гулом кондиционера.

— Твой выход. Твой дебют. Твоя битва за право считаться своей. Приготовься. И выбери платье, в котором ты будешь выглядеть королевой. У тебя есть четыре дня. Проблем не возникнет?

— Нет.

Он снова отвернулся к стене, где уже мерцала новая голограмма — на этот раз что-то похожее на архитектурные планы. Разговор окончен.

Мне оставалось только выйти, неся с собой тяжесть сегодняшнего поражения.

Шелковый, шифоновый, бархатный хаос царил в гостевой спальне моих новых апартаментов. На кровати, на креслах, даже на торшере громоздились платья — черные, алые, цвета шампанского.

Огромное зеркало в позолоченной раме множило этот беспорядок, создавая бесконечный, ускользающий лабиринт. Я стояла в самом его центре, кутаясь в короткий халат, и чувствовала себя не наследницей, а живой мишенью, которую наряжают перед показательным расстрелом.

— Нет, это форменное кощунство, Василина, — разрезал тишину голос сзади — легкий, любимый до боли. — Эти произведения портновского гения, эти дизайнерские лимитированные коллекции, на которые ведется охота… разбросаны, как дешевое тряпье на уличной распродаже. У любого кутюрье от подобного зрелища случился бы эстетический инфаркт, — ирония сочилась с ее слов медовой патокой.

В дверном проеме, прислонившись к косяку, замерла Марианна. Моя старшая сестра. Моя Мари. Та, что примчалась по первому зову в сообщении, едва успев сойти с трапа самолета.

Узкие джинсы с высокой посадкой безупречно облегали бедра, белоснежная шелковая блуза была заправлена с небрежностью, что придавало еще больше шика, мягкие лоферы, собранный в свободный, но безукоризненный хвост каскад волос цвета спелой пшеницы — она являла собой олицетворение совершенства и элегантности.

— Что только паника и отчаяние с людьми не творят, — выдохнула я, медленно оборачиваясь к гостье.

— Если дашь священную клятву больше не зверствовать над наследием мировой моды, то твоя сестра возьмется исправить эту катастрофу, — парировала она, и в голосе прозвучала та самая, знакомая нежность.

— Клянусь. Слово бойскаута. Только, ради всего святого, не оставляй меня один на один с этим… тканевым апокалипсисом, — я буквально взмолилась.

— Так уж и быть, спасу утопающую в роскоши, — она артистично, с преувеличенной драмой закатила глаза, и этот жест был таким родным, что в груди что-то остро и сладко кольнуло.

— Привет, Мари. Я безумно рада, что ты здесь.

Тоска, ноющая во мне все эти дни, прорвалась наружу горячей волной. Я сделала шаг, потом еще один, и мы сплелись в объятии, плотном, как когда-то в детстве во время грозы. В ее знакомом цветочно-древесном аромате утонул весь ужас одиночества.

— Здравствуй, родная, — ее голос прозвучал прямо у уха, живой и успокаивающий.

— Как долетела?

— Ну, как сказать… закрытый чартерный рейс, салон «люкс» в нашем полном распоряжении, шампанское, икра. Не полет, а сказка, — она отстранилась, держа меня за плечи, и ее глаза, чистые и распахнутые, внимательно разглядывали мое лицо.

— А где Демид? Вы же вместе приземлились.

— Он поехал прямиком домой. Восстанавливать силы после недельного марафона в Диснейленде, — Марианна едва заметно, но красноречиво выгнула бровь, мол, отдых после отдыха — это новый уровень гедонизма. — Да и по маме соскучился.