Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 28 – Лира Велена

В три ночи натянула идеально сидящие джинсы, тонкий топ, обнажающий линию ключиц, и короткую косуху, от которой пахло бензином и прошлыми гонками. Бейсболка грубо сбила волосы в беспорядочный пучок. В термосумку уложила бутерброды, термос с чёрным кофе и фрукты.

Машина рвала пространство спящего города. Фонари мелькали, оставляя на лобовом стекле жёлтые размытые полосы.

Сердце гулко колотилось где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде и сразу, тяжёлым, неистовым грохотом. Кровь гудела в ушах, превращаясь в сплошной адреналиновый рёв.

Каждая секунда ожидания на светофоре стала немыслимой пыткой. Каждый метр, приближавший к особняку, — шагом на край пропасти.

Особняк возник из утреннего тумана, подавляя массой и безупречностью. От его немого, высокомерного величия в груди зашевелился первый росток тревоги.

Машину я бросила в тёмном переулке, в двухстах метрах от ворот. Высокий забор с коваными прутьями был старым знакомым противником. Моё преимущество — воспоминания из беспечных подростковых лет, когда мы с Даней исследовали «неприступные стены» резиденции. Так что проникнуть в дом Сатарова было не проблемой, а вызовом, на который откликалась каждая клетка.

Ощутив под подошвой шершавость камня, найдя упор, я сделала лёгкий рывок — и оказалась по ту сторону двора, в мире запахов: мокрой травы и аромата чайных роз.

Чёрный ход — слепая зона в системе его тотального контроля. Старый замок сдался с тихим щелчком под нажимом кредитки. Сердце разрывалось, его мотало в желудок и обратно — бешеными, исступлёнными ритмами.

Словно преступница, я кралась, сливаясь с полосами тьмы, прислушиваясь к грохоту собственной крови.

Память безошибочно вела меня: второй поворот, узкая, почти потайная лестница для слуг, длинный проход с окнами, в которых тускло отражался ещё спящий парк…

Коридоры разворачивались лабиринтом немой роскоши. Воздух — густой, настоянный на запахе старого дерева и больших денег. Каждая картина в золочёной раме, каждый вазон кричали о власти. О недосягаемости.

Вот эта дверь. Та самая. Импульсивная смелость сменилась простым пониманием: я здесь.

Массивная дубовая створка поддалась с трудом, и потому я втолкнула её плечом. И мир раскололся надвое.

Воздух ударил в лицо волной — плотной, тёплой, насыщенной до головокружения.

Горьковатый шлейф элитного табака, разбавленного хвоей. Терпкий запах мужской кожи. И просто — жизни. Запах него. Не Акима Сатарова, ледяного титана, а просто мужчины, спящего и уязвимого.

Комната была довольно просторной. Свет цеплялся за следами обыденности: дорогой пиджак, сброшенный на спинку кресла, стопки документов; гантель, застывшая посреди комнаты.

И книги. Они лежали повсюду, на полу, раскрытые на середине, с загнутыми уголками. Их не читали — их пожирали залпом.

И в центре всего — он.

Аким лежал в центре огромной кровати, больше похожей на пьедестал. Одеяло сброшено на пол, простыни смяты. Он спал на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на груди. Лицо, всегда закованное в ледяную маску сосредоточенности, сейчас смотрелось совсем иным. Молодым и разоблачённым.

Морщина между бровей не исчезла, но смягчилась. Губы были приоткрыты в незнакомом выражении, а ровное дыхание едва колебало тишину.

В тусклом свете проступали шрамы — тонкая белая линия на ребре, несколько мелких, свежих рубцов на правом плече.