Книга Ртутные сердца, страница 64 – Денис Лукьянов

Уличная прохлада вдруг сменяется теплом. Меня буквально затаскивают в дом, я слышу вздохи, сетования, бормотания; заплаканные дочери и невестки старого Исфахняна обнимают меня, кладут головы на плечи, сыновья угрюмо кивают, а его жена – спокойная, как всегда, даже в самые страшные бури, – хватает меня за руку и спасает, тянет на второй этаж, в их спальню. С каждым шагом звуки затихают. Остается только тишина. Почему не скребутся демоны, однажды погубившие Ачика? Почему не шуршат в мешках с продуктами? Это они, я уверен. Раз формулы бессильны – остается одно объяснение. Если и оно неправильно – миру пришел конец.

Моему миру – конец.

Я смотрю на него, моего учителя, мертвого в своей постели – лицо бледное, руки сложены на груди, губы отчего-то черные; я не сразу задумываюсь почему и, лишь начав перебирать варианты, тут же сбиваюсь: тишину нарушает жена старого Исфахняна. Она положила руки мне на плечи, хотя ниже меня; видимо, встала на носочки.

— Он просил не говорить вам, Валентино, пока его не похоронят, но я не смогла, – вздыхает она. – Мои дочери и невестки сплошь говорят о старых демонах с нашей родной земли, но вы-то, Валентино, знаете, что все далеко не так. Я говорю вам правду, пусть мне и хочется принять суеверия.

— Нет, – я собираюсь с силами, чтобы найти хоть какие-то слова. – Я уже сам ничего не понимаю. Может, это и демоны. Слишком много в моей жизни стало колдовства – слишком многое оно меняет. Я привык разгадывать тайны, но совершенно иного рода…

— Он так же обычно говорил о вас.

Я смотрю на старого Исфахняна – вдруг чудесным образом оживет, вдруг в дом войдет странник Валентин с волшебным оживляющим зельем в фиале из черного стекла? – но все равно чувствую, как его жена улыбается.

— И, Валентино, послушайте, насчет свадьбы…

— Не надо, – я наконец поворачиваюсь к ней лицом. – Бросьте, оставьте эти заботы. Не до этого. Как-нибудь справлюсь сам. А если не справлюсь – что же, значит, придется вернуться к науке. К неоконченному труду. К зеркальным лабиринтам… Не такой плохой исход. Я ведь ученый – был им когда-то.

— Нет. – Ее морщинистое лицо, как всегда, мягкое, а глаза – стальные. – Не брошу. Мы не бросим. Это была его последняя просьба, Валентино. Последнее, что он сказал, когда попрощался со всеми нами. Прислушайтесь: может, стены еще помнят эти неостывшие слова. Так, по крайней мере, обычно говорят. Я не могу подвести его. Никто из нас не может.

Неужели кажется? Замечаю в ее глазах слезы. Сжимаю морщинистую руку своими ладонями – и тогда жена моего старого Исфахняна дает себе волю, плачет, не стесняясь.

— Если бы он узнал, что я сам попросил, – улыбаюсь с трудом, – то не был бы против. Да и вас бы он никогда не ослушался.

— Он всегда был дамским угодником. – Она пытается даже рассмеяться. Получается неуверенно, как и у меня. Кажется, мы оба это понимаем. – Но нет, Валентино, не заставляйте меня проклинать себя до конца дней. Я уже проклинаю.

Хочу спросить «из-за чего же?», но она кивком просит подойти к кровати. Отпускает мои руки, берет небольшой медный таз, наполненный горячей водой – вижу еле различимый пар, – и говорит:

— Я хочу, чтобы мы с вами опустили его веки, Валентино. Он так хотел.

Какие могут быть слова? Ополаскиваю руки, встаю у изголовья кровати. Жена старого Исфахняна делает то же самое – убирает таз, встает на противоположную сторону. Смотрю на нее, жду сигнала – она закрывает глаза, бормочет что-то на незнакомом языке, потом, вновь посмотрев на меня, кивает. Мы двигаемся почти синхронно – сам не понимаю, как так выходит. Закрываем глаза моего старого учителя – лицо его, кажется, становится спокойнее и добрее. Улыбка словно оживает.