Онлайн книга «Ртутные сердца»
|
Она слюнявит пальцы и действительно тушит огонек. А я, вновь научившаяся говорить, прошу ее рассказать помедленнее, успокоиться. Несколько всхлипов – и она, верная Франсуаза, рассказывает, а я не перебиваю, лишь иногда поглядываю на отражение – вдруг подслушивает? Отражение глядит на меня. Я слушаю все: о роковой ночи, когда хищно смеялся отец, – почему все считают его смех столь хищным? – о черном заклятии, моих холодных глазах и руках, об отвергнутой любви и спасительной авантюре с письмом. Сначала кажется, что Франсуаза придумывает на ходу, пытается приукрасить события, смешав их с сюжетом одного из романов, что я даю ей почитать, когда бессонными ночами заканчиваю сама; или с увиденным в любимом ею театре. И вдруг обжигаюсь снова – воспоминаниями. Ноги подводят – тряпичные, как у куклы, таких отец покупал мне в детстве, приносил домой, а я плакала, пряталась по углам, до того они казались уродливыми, и не красили их ни новые платья, ни маленькие шляпки, ни даже пары иных стеклянных глаз: что ячменно-рыжие, что небесно-голубые, что малахитово-зеленые – все они пугали. Я падаю, но не чувствую удара. Франсуаза подхватывает меня, помогает сесть на кровать. Смотрю на отражение – испуганное, растерянное. Вспоминаю – и наконец сливаюсь с ним; как сказал бы мой Валентино – становлюсь единым с неуловимым рассеянным светом, с иллюзией. Мой Валентино! Что успела наговорить я ему, пока не помнила себя? Какими глупыми словами заставила его, быть может, забыться в науке – или уподобиться герою-любовнику и утопиться в холодном канале? Нет, нет, он бы не стал – знаю и хочу верить. Иначе кто будет дарить букеты из слов – он никогда и не любил приносить живые цветы, только себя и разговоры, ласкающие, как теплое море, – чтобы возвращать краски моей жизни и нашему дому? Ох, отец: ты мне не враг, но что ты наделал, зачем пошел на такое из простой боязни и зависти… Я ведь помню, как ты плакал ночами, когда я спрашивала тебя о матушке, а ты говорил: умерла через месяц после родов, ослабела, побледнела; только от слуг я услышала, что это ты сгубил ее своим колдовским взглядом, любовью не к ней, но к написанным ею полотнам – полным благоухающих, ярких, будто из райского сада, цветов. После смерти сжег все. Ты говорил – чтобы не вспоминать и не горевать. Слуги, которых ты давно выгнал, говорили – чтобы не завидовать и не гневаться. Твои кисти, твои краски, твое желание творить, но способность только повторять, твою манию коллекционировать, твои сделки, твои яды, твои уловки, твои лукавые разговоры с молодыми художниками – все это я прощала тебе, потому что ты научил меня: люди разные, злые, завистливые, добрые, щедрые, одним словом – неидеальные. Но смогу ли я простить тебя за это? За потушенный пожар в моей груди? За отнятую свободу, хотя ты, отец, знал, что я готова остаться в приготовленной тобой золотой клетке – дай только надышаться с моим Валентино. Дай вкусить жизни так, как ты вкушаешь красоту и запретную мудрость, жадно пьешь ее из голубых муранских бокалов. Смогу ли я сказать тебе все это в лицо? Нет. Не сейчас. Не тебе – человеку, под взглядом которого тускнеют картины. О, я помню, как однажды, еще девочкой, ты взял меня с собой в гости к добродушному толстому коллекционеру – он много смеялся, – чтобы показать, как взрослые решают вопросы, как договариваются и что делают, когда договориться не выходит. Он хотел купить картины у тебя, ты – у него; говорили вы много, ты – как обычно, вкрадчиво и грубовато, он – громко и эмоционально, размахивая свободной рукой, второй опирался на трость. Мы шли по коридору его дома, вы – впереди, я – сзади, и я видела, как после твоего пристального взора – от него меня всегда бросало в дрожь – тускнеют картины: краска бледнеет, исчезают улыбки с лиц охотников, а глаза прекрасных дев наполняются ужасом. И пока вы говорили, я не смела перебить – просто шла сзади, довольствуясь увядающим искусством, думая, можно ли вернуть все обратно и станешь ли ты это делать? Ты не стал. Долго беседовал с радушным хозяином, пока я играла с его дочерьми – только им я осмелилась сказать об увиденном, но они посмеялись; я бы поступила так же на их месте. И когда мы отправились домой – тот коллекционер проводил нас громогласным хохотом и широкой улыбкой, – ты рассказал мне о ртутных сердцах, и я запомнила эту истину, кажется, навсегда; рассказал, что сердце человеческое ничем не отличается от алхимической подделки: им можно управлять, влияя на чужие жизни, раздавая и отбирая любовь к юношам и девушкам, к отцам и матерям, к прекрасному и отвратительному. И мудрый взрослый, добавлял ты, знает об этом – и пользуется: зажимает их в собственных руках… И так, сделал ты вывод, остановившись и взглянув мне в глаза столь же пристально, как глядел на картины, достигают целей. Становятся великими, богатыми – лопая чужие податливые сердца, меняя их ритм. Тот коллекционер вернулся к нам день спустя. Больше не улыбался – молил тебя сделать что-нибудь с его картинами, готов был пойти на что угодно, лишь бы вернуть жизнь искусству, столь ценимому им. В тот день я слышала, как бьется его ртутное сердце – и как ты сжимаешь его. Так ли ты теперь поступил с моим, замедлив и остановив? После той встречи ты стал называть себя художником – купил обветшавшие полотна за смешные деньги и срисовал их. Спросил, нравятся ли они мне, – я соврала, ответив «да». Они меня пугали. Быть может, не одну меня; быть может, и добродушного коллекционера, захворавшего и, как сплетничали, последние дни жизни ничего не евшего, умершего в слезах. |