Книга Ртутные сердца, страница 62 – Денис Лукьянов

Я прошу Франсуазу рассказать о Валентино, и она, проверив, не подслушивает ли кто у двери – все слуги, кроме нее, старые что внутри, что снаружи, падкие до похвалы отца, эти бесчисленные птицы-падальщики в серо-черных одеждах под стать их сути, – садится рядом. Шепчет: все хорошо, он, разочарованный – все же я ранила его, все же подвела к черте! – не сдался, но… тут верная Франсуаза снова плачет, сбивается, напоминает о моей свадьбе – обо всех приготовлениях, частично возложенных отцом на Валентино, о бесчисленных хлопотах и скором карнавале; ах, добавляет, как неудачно все складывается, какой ком из всего!

Ах, думаю я в противовес ей, как все складывается удачно. И это – мои мысли. Наконец – мои настоящие мысли. Русалка спряталась в зазеркалье. Отражение потеплело. Губы оттаяли. Слова вернулись.

— Как думаешь, верная Франсуаза, чем я могу помочь ему? – спрашиваю полушепотом. Зачем-то добавляю: – Валентино.

— Ничем, Софи, ничем! – Она прикладывает палец к губам. – Просто не подавайте виду, что вы – это снова вы. Иначе…

— Отец ведь все равно поймет. Ты знаешь.

— Тогда не попадайтесь ему на глаза! – Она пробегается взглядом по комнате. – Я скажу, что вам нездоровится, вы плохо спали, бредите… да что угодно! Не попадайтесь, пока мне не выдастся шанс увидеть Валентино.

Шанс увидеть… похоже, я все еще не до конца вернулась из мира снов и воспоминаний: говорят, иные поэты и художники живут в них всегда, становятся гениями – и как справляются? Я вспоминаю наши редкие спокойные встречи – когда мы не тревожились, что нас заметят случайно, что меня хватятся дома. Каждый раз, оказываясь рядом с моим Валентино, я чувствовала себя полной, будто наконец находила давно потерянный осколок себя, рассеивала свет жизни на весь спектр. Мы либо вместе выбирали книги – о, как часто Валентино ругался на мои любимые романы, хотя знал, что я охоча и до философии с наукой, пусть понимаю ее куда хуже искусства, в отличие от него, неспособного отличить оттенки цветов и узреть в трех грациях весны Боттичелли три такта богов Плотина, найти сокрытый смысл ветров рождения Венеры, – либо молча смотрели на голубизну лагуны, либо говорили о фантастических существах прошлого и фокусах, что творит величайший факир – солнечный свет. Как любил Валентино – нет, почему же, все еще любит, – рассуждать о нем, а еще – наполнять этим светом мои глаза; от его слов они, кажется, вправду начинали лучиться. Помню, как однажды, по дороге к нему после сильного дождя, споткнулась, поскользнулась, намокла – спешила, как и всегда, – и, войдя, прикрывая лицо рукой, будто таинственная незнакомка, тут же расплакалась. Он отвлекся от вычислений, бросил циркуль, обнял меня, а после, раскрасневшись – я поняла только потом, слишком переживала о том, какой уродиной явилась к нему, – снял грязное намокшее платье, усадил меня на кровать и, сев сзади, принялся массировать плечи, шепча что-то на латыни – не знал колыбельных и серенад, зато помнил мудрость древних, – а потом зарываться носом в мои волосы, согревать дыханием – почти драконьим. И когда я наконец сообразила, что произошло, то вспыхнула, но, повернувшись к Валентино лицом, все же подарила ему поцелуй – не первый наш, но самый чудесный; полный того самого солнечного света. Жаль, что даже парижские мастера не научились делать из него духи или помаду, сцеживать его, разделять в пробирках на утренний и вечерний.