Онлайн книга «Сказки печали и радости»
|
— Не бойся. Я Кощей, хозяин здешний. Со мной никто не тронет. Подозвал Черни́гу, которой любой лесной бурелом нипочем был, подтянул подпругу, помог Марье забраться на лошадиную спину. Сам сел сзади, тронул поводья. — Дворец близко, успеем до зимы. Марья оглянулась, но ничего не спросила. Поняла уж, видно, что времена года в чаще иначе менялись, чем на опушке. Чернига пошла шагом, под копытами зашуршала листва, и покатились по сторонам елани[3], суводи[4] да пригорки, заструился лесной туман по сухим травам, листобой[5] сменил грудень[6]. Помчались наперегонки с груднем реки. А когда закружили белые мухи, показался меж еловых ветвей в облетевшей чаще Кощеев дворец. * * * Кроме того, что батюшку Чудомилом звали, ничего больше не помнила Марья. Умылась да набросилась на еду, не успели руки-други[7] на стол собрать: ржаной кисель да квас с хлебом, мед да распаренная каша сорочинского пшена[8]. — Спасибо тебе. Сыто заблестели глаза, но все еще качался на их дне испуг и темнел лес. Уснула Марья, словно убитая: не слышала ни как руки-други мерку снимали на сарафан, ни как Кощей отвел пыльные пряди, опустил ладонь на горячий лоб. Замелькала пестрядью[9] память: лесные тропки, опушка, чаща, ветровал[10] да дрязг[11]. Волки да во́роны, багники[12] на болоте, ночь, укрывшая кровохлебку, фиалки да сырой березняк. А что до того было, как в лес попала, отчего дом батюшкин оставила – только тьма да глухая хмарь. Кощей коснулся мысленно – тьма вздыбилась, заискрилась; Марья застонала во сне. Крепкое, видать, заклятие на память девке наложено. А может, каженница[13] она: обошел леший, да потеряла память. — И что ж мне с нею делать? – спросил Кощей у Черниги, расчесывая гриву. Отложил гребень, протянул на ладони яблоко. Чернига хрупнула да заржала: — Сам говорил: помощник надобен. Вот и возьми ее в помощницы: богинок[14] искать да коренья собирать, авось сдюжит. Кивнул Кощей, а Марья вовсе не только с богинками да кореньями сдюжила. Еще весна не настала, как Чудомилова дочь уже и аспида[15] могла от гнезда отвадить, и птицемлечник[16] отыскать, истолочь да бережно засушить; и раны лесные врачевала, и с полозами дружбу водила. К исходу снегогона[17] волки Кощеевы ее признали, а в хлеборост[18] отправилась Марья на озеро, и выплыли ей в ладони золотые огни, какие прежде только одному Кощею показывались. Непростая девица, ох, непростая. — Словно и не деревенская ты, Марья. Словно всю жизнь в лесу жила. Огни кружились над озером, отражались в воде, освещали Марьино лицо. От золотых отсветов в подступавших сумерках казалось оно мягче; блестели ореховые глаза под бровями-полумесяцами. — Нет… Жила я в избе. Помню, как из углов сор выметала, как мух хоронила[19]. – Марья опустила руку в озеро, повела по воде между синью и зеленью. – Стеклышки помню слюдяные, а за ними – улочки кривые. Жила я в избе. Но больше ничего не помню. «Точно, каженница». Кощей распустил огненный цветок рядом с озером – отогнать мошкару. Глядя, как заплясали на Марьиных косах искры, сказал раздумчиво: — И я из лесных углов сор выметаю. Тот, что люди оставили, тот, что от аспидова яда плодится. Черные грибы да черные мысли. Марья стряхнула с пальцев капли, улыбнулась, словно глядя в прошлое, запечатанное не то проклятием, не то лешим. |