Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 70 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

Нашлась.

С работы Настя отпросилась раньше – наврала, что тошнит и давление скачет, на нее махнули рукой. Бессонная ночь и страх так протоптались ей по лицу, что никаких слов и не требовалось. Забралась в вагон, напутала с ветками метро, но все же добралась до Новодевичьего. Залитое солнцем и забитое туристами, оно вовсе не казалось пугающим. Вдалеке слышалась возня, пронесся эхом топот – Настя дернулась от него, как от пощечины, втянула голову в плечи.

— Понравилось вчера? – спросила охранница.

Настя неопределенно мотнула головой и побрела по тенистым тропинкам.

Ноги сами принесли ее к нужной могиле. У памятника-книги горела мелкая свеча, и ветер играл с огнем, то почти задувая его, то давая разрастись в скорбный восклицательный знак. У могилы сидел дядька, низенький и лысоватый, крутил листья росшего из земли подорожника, мычал что-то себе под нос.

Настя остановилась поодаль – не будешь же извиняться перед могилой детской писательницы при чужих. Настя все поняла и осознала, больше ни о каких глупостях просить не будет, только оставьте ее в покое, пожалуйста. Не надо больше.

Мужичок сам заметил ее, помахал переломанным зеленым листом. Глаза у него были как у печального шарпея. Настя шагнула к нему.

— Тоже за этим, а? – спросил он с тихой улыбкой.

— Люблю, знаете ли, детские стихи, – ответила Настя.

— А книжка тогда где? – Он улыбнулся еще шире.

— Простите?..

— Ну, книжка Агнии Барто. Или букет цветов, или фигурка гипсовая, или… поклонники редко приходят с пустыми руками. И уж точно не стоят, бледные, в кустах, и не косятся оттуда в ужасе.

— Это что, претензия? – Настя вздернула подбородок.

Мужичок нравился ей все меньше и меньше. Было в нем что-то… неправильное. Будто слепленное впопыхах.

— Нет, простое любопытство. – Он положил ладони на мраморную книгу-надгробие, чудом не подпалив рукав о пламя свечи. – Почувствовал, наверное, что вы тоже за этим. Пропавшие, да?

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

— Передача, полторы сотен писем в день, блокада Ленинграда. Каждое тринадцатое число Агния Львовна дарила своим слушателям надежду, и люди, далекие от чужого горя, прислушивались к ее кличу. Ее давно нет, – он погладил памятник, – а дело все еще живо. Видите, вон там, с обратной стороны? Конверты. Мокрые от дождя, старые. Их все несут.

— А ко мне это все…

— Значит, я ошибся. – Он повернул к ней будто бы пластилиновое улыбающееся лицо. – Своя беда везде чудится.

Настя устала смотреть на него сверху вниз и присела рядом. Вздохнула:

— Своя?..

Он кивнул. Дернул головой так, что она едва не оторвалась от шеи. Чуть загасил улыбку.

— Сын… – Он задумался на миг, прикусил губу желтым зубом. – Игорь его звали. Восемь лет назад пропал. Пошел с друзьями на железнодорожные пути в пургу, в зиму, и исчез. Просто пропал, представляете? Ни телефона, ни вещей, ничего не нашли. Друзья говорят, что расстались с ним чуть дальше, возле шиномонтажки, но кто ж их проверит…

— А полиция?

— Что полиция? Разослали ориентировки по области, сказали, что Игорю плохо с нами было, скучно. Четырнадцать лет – такой возраст, хочется бунта, сбежать из дома хоть куда. Вот он и прыгнул в товарняк. Живет теперь где-то, совсем взрослый, одинокий. Новую жизнь строит.

— Что за бред…

— Мать тоже не верит. Мы с ней развелись почти сразу, она одна сына воспитывала, а я работал. Вот, хожу теперь к Агнии Львовне, прошу за нас двоих. На коленях ползаю. Вдруг и правда живой, вдруг…