Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 67 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

Накажут еще.

— Не боишься? – Дед лукаво щурит глаз, тот, что без бельма. – С мертвыми играться.

— Я вообще-то твоих родителей ищу.

— А мне их могилки теперь на что?

Он врет, конечно. Сколько раз, устав от собственного бессильного тела, которое дед с трудом втаскивал в ванну, держась за поручни; от неловкой и грубоватой Настиной заботы, от навязчивых звонков ее матери, сколько же раз он ругался и кашлял, как они ему надоели. Лучше и вообще бы не жить, чем с такими безмозглостями. Повторял, как он закоптил небо так, что, кроме черноты, ничего и не видит. Что пора ему, пора, ничего его больше здесь не держит, а он все держится зачем-то. Настя привыкла к его крикам и в такие моменты просто мысленно выключала звук, будто ластиком стирая с его лица сморщенные губы. Смотрела с любовью, чуть улыбаясь при этом, зная, что брюзжание его – это не просто характер, но и возраст.

Настя почти не расстраивалась из-за подобных сцен, а вот маму они ранили. Обижали ли они еще и отца, спросить было сложно – он вечно мотался с одной вахты на другую, а вернувшись, казался всем вокруг и даже самому себе таким чужаком, что все просто дожидались его очередного отъезда. Зато в сообщениях с отцом болтали подолгу, много и весело.

Настя выдохнула свою просьбу перед могильным камнем и в конце концов запнулась, перекрестилась, выдавила глухое «аминь». Дед захохотал под запотевшим пластиком – в последнее время кислородный концентратор требовался ему все чаще, и Настя побоялась везти его без переносного голубовато-облезлого баллона и маски. Губы у деда были розовые, щеки алели румянцем. От злости.

— В нем ярости столько, что он века еще проживет, – успокаивала Настя маму, гладя ее по руке. Мама кивала.

Ничего после просьбы к Агнии Львовне не произошло – не высунулся из-под куста, будто подслушав, уголок секретного документа, небо не прорезалось молнией, и только папоротники все так же мерно, словно человеческое дыхание, шелестели в тишине. Настя поклонилась памятнику, взялась за коляску и медленно побрела к выходу. Не верилось, что все закончилось.

Дед пикировал, пытался уколоть больнее, пожаловаться, Настя не слушала его. Повезла коляску к Москве-реке, подышать и успокоиться. Дед замотался в плед и уставился на воду в молчании, а спустя время, кажется, даже немного оттаял. Он ведь тоже соскучился по прогулкам не мимо ближайшей «Пятерочки», старого киоска с газетами и вечно шумной детской площадки, но и по городу. По жизни.

— А ты слушал ее передачи? – спросила Настя. – Ну которые по «Маяку»?

— Делать мне больше нечего.

— И зря. Я книжку скачала, в метро листаю теперь. Тоже «Найти человека», и сколько там историй о потерянных детях, о родителях, которые и спустя десятки лет искали, не теряли надежду, по мелочи какой-нибудь определяли, по глупости, и Агния Львовна помогала им, и вся страна помогала…

— Мои вот не сильно искали.

— Откуда ты знаешь? Может, они погибли.

— Утешила, внученька.

— А ты сам хоть пробовал их найти? Эти выпуски по двадцать пять минут на радио шли, по пятнадцать человек за выпуск. Тебя среди них не было, я проверяла. Хочешь послушать? Есть оцифрованные записи, я могу их тебе принести.

— Не надо.

— Так искал?

— Зови карету. Я устал, мне плохо.

Ничего он не искал. Город тонул во тьме, мелькал желтыми огнями встречных фар. Деда усадили на переднее сиденье, крест-накрест пристегнули черными ремнями. Настя замотала его худые колени в плед, а сама спряталась за плечом.