Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 66 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

— Мне холодно. – Дед занервничал.

— У меня плед есть, в рюкзаке…

— Да не нужен мне плед! Домой вези.

— Тебе самому по двору гулять не надоело? За столько лет впервые по Москве прокатишься, вечером, в будни: красота! Ты знаешь вообще, сколько я денег за такси отдала?

— Ну и дура! И чего ради: деда, живого, и сюда…

— Ты как старая пластинка. – Настя отвернулась. – Одно и то же. Нет чтобы посмотреть вокруг, воздухом подышать, солнце какое, а ты…

Глубоко вдохнула, боясь заразиться кладбищенским духом, принести смерть домой на подошвах. Чем дольше они будут ругаться, тем больше времени Настя проведет среди могил. Вроде бы и день был погожий, и памятник у Агнии Львовны будто теплый, глядящий на Настю стройными буквами, а все равно не по себе. В груди заворочалась дурнота.

— Это, – Настя ткнула в деда пальцем, – мой дедушка, Савелий Дмитриевич Неизвестный. Он был ребенком войны, родился в сороковом году в Ленинграде. Родители его, возможно, работали на заводе, но он ничего о них не помнит. Ни про дом, ни про квартиру, ни про детский сад, из которого его эвакуировали за Урал, в детдом номер семьдесят три в городе…

Дед закашлялся. Он сидел, сложа руки на коленях, и хрипел в маску. Чуть клонил голову и разглядывал Настю: ее бледное лицо, дрожь в руках, сгорбленные плечи.

— Все рассказывать будешь?

— Все, – оборвала она. – Им… ну там… чем больше фактов, тем лучше. Наверное.

Дед замолчал. Вздыхал, ерзал в кресле, разминая затекшие руки. Кутался в плед и снова кашлял, поторапливал Настю. Она стояла с прямой спиной и рассказывала, словно на уроке: деду дали отчество директора детского дома, он, отставной военный без ноги, всех считал своими детьми, для каждого находил доброе слово. Редко, но находил. Дед общался с ним по переписке до самой его кончины, называл отцом полка.

Сам дед, эвакуированный, с детства мечтал о родителях. О живых и здоровых, о пленных и возвращенных домой, пусть даже об их могилах – но знать бы только, где они, что с ними, почему забыли о сыне. Ему нужен был родительский дом, под окнами которого дед ходил бы по брусчатке и пробовал вспомнить хоть что-то из того времени, когда он бежал в лысоватой «собачьей» шубе, выстукивая валенками по льду, за мамой, которая никуда не должна была пропасть.

Деда никто не искал. Он вырос, окончил летное училище, много лет работал в авиации. Чаще летал на грузовых самолетах, транспортниках, мотался в командировки по всему Союзу, стал отцом троих детей. После бабушкиной смерти у него появилось еще две семьи, причем в одно и то же время, и еще двое детей от разных женщин. Внуков – не перечесть. Настя была одной из них: не самой любимой, зато живущей ближе всех и оттого ухаживающей за дедом.

— Ни черта ты им, – дед передразнил ее, тыча пальцем в низкое ясное небо, – не помогла. Как они искать будут?

— Найдут. Ты помнишь про радиопередачи Барто, сколько она семей воссоединила, а?

Дед молчал.

— Девятьсот. Двадцать. Семь.

Тишина. Памятник спокойно глядит на Настю, ветер чуть шевелит папоротниковые вайи. Насте, в этой ее робости перед человеком-легендой, в этом зябком беспокойстве стоять прямо над чужими костями, становится не по себе еще и от мысли о том, что она пришла с пустыми руками, но с просьбой. Грубо как-то. Не по-человечески.