Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 63 – Юлий Люцифер

Я не стала трогать серебряный круг.

Сначала письмо.

На внешней стороне было написано:

«Милице Острожской. Если не дойдет до нее — той, в чьей крови проснется старая печать».

У меня пересохло в горле.

Радомир стоял рядом, но не пытался забрать письмо.

— Это вашей матери, — сказал он.

— Да.

— Читайте.

Я развернула лист.

Почерк был тот же, что в записке из архива. Только здесь не спешный, не рваный. Аккуратный, женский, с сильным нажимом в конце строк.

«Госпожа Милица,

если это письмо все же найдет вас, значит, мои попытки говорить через совет не помогли. Мне сказали, что род Острожских ослаб, а ваши печати опасны для детей красного пламени. Я больше не верю этому.

Милада реагирует на старые знаки, которых нет в наших книгах. Тихомир видит больше, чем говорит, и уже учится молчать, потому что взрослые называют его страхи капризами. Я нашла в брачных договорах строку о временной матери печати. Ее скрывали от меня. Не уничтожили, именно скрывали.

Я не прошу вас вмешиваться в дом Веренских без права. Я прошу сказать, возможно ли повредить защиту наследника так, чтобы все приняли болезнь за наследственную нестабильность.

Если ответ да, значит, я опоздала больше, чем думала.

Я спрятала часть личной печати в шкатулке. Она не оружие. Она память. С ее помощью можно будет доказать, что я пыталась вывести детей из-под чужой вязи до своей смерти.

Я не знаю, кому еще писать.

Радомир на границе. Ему отправляют только то, что совет считает нужным. Я не уверена, что мои письма выходят за стены замка.

Если со мной что-то случится, ищите не огонь, а пепел.

И если я умру, не доверяй Лавру».

Последняя строка была написана жестче остальных.

Не страх.

Приговор.

Я опустила письмо.

В библиотеке не было ни звука. Даже огонь в лампах будто стал тише.

Радомир смотрел на лист.

Лицо у него было таким, что мне вдруг стало неловко от собственного присутствия рядом с его болью. Это было письмо не мне. Не ему. И все же оно ударило в нас обоих.

Аурика писала моей матери.

Моя мать, возможно, так и не получила письмо.

А потом умерла, отец разорился, род Острожских стал удобной строкой в брачном договоре, и меня привезли в замок как последнюю кровь, которую можно использовать безопасно только после клятвы.

— Она знала, — сказал Радомир.

Голос был почти беззвучным.

— Да.

— И пыталась позвать вашу мать.

— Да.

Он медленно провел рукой по краю стола.

— Письма не выходили из замка.

— Возможно.

— Не возможно. Так и было.

Я посмотрела на него.

— Вы не можете знать.

— Могу. После смерти Аурики Лавр передал мне список ее последних писем. В нем не было Острожских. Он сказал, что она в последние недели была встревожена, писала обрывками, иногда сама уничтожала начатые письма.

— И вы поверили.

Радомир закрыл глаза.

— Да.

Я не сказала ничего.

Не потому, что жалела. Потому что в этой комнате правда и так была достаточно жестокой.

Витослав осторожно взял серебряный круг из шкатулки, не касаясь центра.

— Князь.

Радомир открыл глаза.

— Что?

— Здесь след личной печати княгини. Очень слабый. Но если его сравнить с записями в архиве...

— Можно доказать, что письмо подлинное, — закончила я.

— И что Аурика работала с печатями до смерти, — сказал Радомир.

— А еще что кто-то скрыл ее попытку обратиться к Острожским.