Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 134 – Юлий Люцифер

— Я хочу знать, что решил совет.

— Вы можете хотеть что угодно.

— Савва.

— Нет.

Радомир поднял руку.

— Ей нужно знать.

— Ей нужно спать.

— После.

— Князь, вы, кажется, забыли, что тоже мой пациент.

— Не забыл.

— Тогда ведите себя как человек, который хочет дожить до следующей перевязки.

Радомир посмотрел на него спокойно.

— Дайте нам несколько минут.

Савва открыл рот.

Закрыл.

Потом резко повернулся к Раданe, которая все это время стояла у камина так тихо, что я заметила ее только сейчас.

— Если они начнут спорить громче обычного, зовите меня.

Радана кивнула.

— Если начнут целоваться, тоже?

Савва замер.

Радомир посмотрел на нее.

Я почувствовала, как жар поднимается к лицу, и поняла: жива точно, раз могу смущаться.

Радана сделала самое невинное лицо в мире.

— Я уточняю как ответственная служанка.

Савва пробормотал что-то про этот дом, где порядочные люди не имеют шансов, и вышел.

Радана последовала за ним, но у двери обернулась ко мне. В ее взгляде было облегчение. Настоящее, глубокое. Потом она тоже ушла.

Мы остались вдвоем.

В комнате стало тише.

За окном стоял день. Не яркий. Серый, прохладный. Свет падал на край кровати и на руку Радомира, лежавшую на подлокотнике кресла. Я заметила: пальцы у него дрожат едва заметно.

— Вам плохо, — сказала я.

— Вам тоже.

— Это не ответ.

— Я жив.

— Это тоже не ответ.

Он посмотрел на свою ладонь, будто впервые заметил дрожь.

— Родовое пламя стало меньше. Савва говорит, тело еще привыкает. Велена говорит, часть старых печатей теперь придется держать не силой, а советом с теми, кто умеет читать.

— Со мной?

— Если захотите.

Я молчала.

Вот оно.

Если захотите.

Не «вы обязаны». Не «договор требует». Не «детям нужна ваша кровь».

Если.

Слово было маленьким, но после всего звучало почти опасно.

— Что решил совет? — спросила я.

Радомир откинулся в кресле.

— Старшие драконы признали клятвы Лавра недействительными. Все распоряжения, прошедшие через пепельную связку, приостановлены. Приказ о переносе Милады в восточную башню признан подозрительным до окончательного заключения, но Драгомил уже подтвердил: в подписи была сила моей крови без моей воли.

— Значит, вас не обвинят?

— Не в приказе.

— А в том, что доверяли Лавру?

— Это не нужно доказывать. Я сам сказал.

Я повернула голову на подушке.

— Где?

— В Белом зале. Перед старшими, советом и теми, кто остался слушать после купели.

— Что именно?

— Что моя вина не в смерти Аурики. А в том, что после ее смерти я позволил чужим документам заменить собственные вопросы. Что я доверил совету детей, когда должен был слушать их страх. Что дом Веренских будет пересматривать все решения, принятые после той ночи.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Радомир Веренский, который в первую ночь говорил со мной как с договором, публично признал вину. Не преступление, которое можно было бы отрицать. Гораздо труднее: ошибку силы, доверия, отцовства.

— Вы потеряли часть власти, — сказала я.

— Да.

— Из-за меня.

— Нет.

— Радомир.

— Нет, Ясения. Не из-за вас. Из-за того, что власть, которую можно украсть через страх ребенка, подпись без воли и молчание мертвой женщины, уже была повреждена. Я просто перестал делать вид, что она целая.

Я закрыла глаза.

Не потому, что не хотела смотреть на него.