Онлайн книга «Фрейлина. Выбор»
|
В православных храмах этого времени не было стульев, как в наше время — поблажек не делали ни для кого. Но Базаров похоже был более прогрессивен в этом плане… Ольга рассказывала — по окончании Петербургской духовной академии он защитил диссертацию по теме «О Церкви Англиканской, сходстве ее с Православной и различиях от нее», служил потом в русской церкви во Франкфурте-на-Майне, а дальше в Висбадене был духовником при Великой княгине Елизавете Михайловне, скончавшейся вскоре при родах… Плечи сами дернулись, будто в ознобе — вот и еще одно к не таким и глупым моим страхам. В общем… может, от сравнения с порядком службы в лютеранских и католических церквях и пришло легкое послабление для здешних прихожан, за которое я сейчас была только благодарна. Не знаю, сколько ждала, но часы где-то за тонкой стеной, зашипев вначале, мягко пробили один раз — половина… Половина двенадцатого дня. Я все ждала, и чуть отпустившее было напряжение стало нарастать, я опять нервничала — точно нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Но наконец раздались шаги, и я всем телом развернулась ко входу, благо он был рядом. Да… это он — вошел Иван Иванович Базаров, отец Иоанн. Хотелось верить, что все-таки — улыбнувшись, а не оскалившись, я резво вскочила, открывая рот и протягивая письмо… А дальше поняла, что чувствовать что-либо перестаю и падаю. Совсем сознания я не теряла и даже на пол не брякнулась — мужчина успел подхватить и опустить мою тушку, уложив на мягкую кушетку. Но перед глазами было темно, а руки-ноги казались сделанными из ваты. Священник что-то говорил и, хотя суть его речей пока еще не доходила до мозга, но я хотя бы уже слышала звуки. Мягкий голос успокаивал своей уверенностью, а еще я потихоньку начинала чувствовать свое тело и то, как мужская ладонь касается моей макушки. Не гладит, но дарит ощущение сочувственного присутствия. Так жалела меня в детстве мама. Живо вспомнилось тепло ее руки, и сейчас я всем своим существом впитывала похожее же ненавязчивое утешение. И в это самое время где-то внутри тех самых застенных часов опять что-то тихо зашипело, заворчало… и невнятные звуки превратились во вполне себе приятное для слуха слегка глуховатое размеренное «бом-бом-бом…» Перед моим все еще мутным взглядом мерно раскачивался большой нагрудный серебряный крест, отражая оконный свет и бросая блики. И в какой-то момент эти качания будто синхронизировались с боем часов, а он все продолжался… И ровный спокойный голос, и слова, которые я уже различала: — Все хорошо, все хорошо… Что с вами такое случилось? Рассказывайте, Таисия Алексеевна… рассказывайте, голубушка… И я рассказала. Мне было… спокойно. И рассказывала я грамотно — все по очереди, ничего не опуская, кроме подробностей личной жизни. Это казалось неважным, не об этом последнее время болела моя голова, и не с этим я спешила сюда с письмом. Сказать, что вполне осознавала себя и была адекватна, не могу. Озвучивая факты, я передавала их через призму последних эмоций — страха, что не справлюсь, чувства вины и безысходности. Но и чувства свои я транслировала исключительно словами — помню, что голос мой оставался ровным и тихим. Гипноз? Нервный срыв? Предел наступил? Без понятия, но сопротивляться этому я не могла. Таким же тихим голосом священник задавал наводящие вопросы, а я подробно отвечала на них. Весь наш разговор не запомнился, только его суть и тон — спокойный, не повышая голоса и в одной интонации. |