Книга Жизнь под прицелом, страница 50 – Sasha Han

Дима медленно улыбнулся — улыбкой, которая не коснулась глаз. Такая улыбка — она хуже, чем открытая насмешка. Видишь её — и понимаешь: человек тебя насквозь, понимает, где больно, и не торопится уходить оттуда. Он не торопясь отпил пива, дал паузе повиснуть между ними — густой, ощутимой паузе, которую хотелось разорвать, но не было сил.

— А ты, Вадь, такое ощущение, что хочешь, чтобы мы её телефончик-то стёрли, — он завёл разговор о действительно больной теме, и Вадик это почувствовал всем нутром. Буквально — как удар под дых, когда воздух уходит, и несколько секунд просто стоишь и не можешь вдохнуть.

Молчал. Горло пересохло, несмотря на пиво — пиво не помогало, оно только горчило на языке, оставляло неприятное послевкусие. Конечно, хотел — и как же хотел! Но как он теперь может им это запретить? Сам же предложил когда-то, сам открыл эту дверь, через которую теперь не мог их вытолкнуть обратно. Чувство бессилия накатывало волнами — тяжёлыми и вязкими, как мазут, — облепляло, не давало двигаться. Он слышал, как где-то за барной стойкой кто-то смеётся, как звенят стаканы — жизнь вокруг шла своим чередом, и это раздражало отдельно.

Женя покачал головой, изобразил сокрушение — весь его вид говорил «ну что ты будешь делать», — но в глазах его плясали весёлые искорки, живые, незаслуженные:

— Не, Вадь, ты нас отлично понимаешь — не можем, не получается. — Он сделал театральную паузу, поднял руку, будто держит телефон. — Вишь, открываю, нахожу её номер, хочу стереть — и всё, палец замирает, никак не получается.

Он шутил, но шутка эта была правдой. Они не хотели забывать Лесю — никак не хотели. Она засела в голове, под кожей, в памяти — и оттуда её было не выковырять, даже если бы захотели. Это Вадик понимал лучше всех — именно поэтому и злился.

Вадим поднял глаза — медленно, с усилием, как будто это требовало физического труда, — и они увидели в них то, чего не ожидали. Настоящую ярость. Холодную, жёсткую, без истерики, без надрыва — вот такую ярость самую страшную. Его голос, когда он заговорил, был тихим. Но в этой тишине что-то стояло за спиной — что-то, что лучше было не проверять:

— Не смейте её ни о чём спрашивать. Поняли?

Пауза. Дима и Женя переглянулись — быстро, незаметно, но Вадик видел этот взгляд. Это было серьёзно. Настолько серьёзно, что даже им, привыкшим балансировать на грани, стало не по себе — кожей, интуицией, тем животным чутьём, которое срабатывает раньше мозга.

— Хорошо, хорошо, — Дима поднял руки в примирительном жесте, ладонями вперёд. — Меньше знаешь, крепче, так сказать... сон, — он снова намекал, но на этот раз осторожнее, мягче. Уступал — и это само по себе говорило многое.

Женя кивнул:

— Ладно, договорились. Не будем трогать.

И они действительно решили больше эту тему не поднимать. В конце концов — какая на хер разница, кто там что сделал? Жмурик есть жмурик, а они все в одной лодке, хотят того или нет. Вадик почувствовал, как что-то чуть отпустило в груди — не стало легче, нет, просто немного меньше давило. Допил пиво. Оно было уже совсем тёплым.

* * *

Леся. Спальня Миши.

— Хочешь, массаж сделаю? — предложила я Мише, глядя на него сквозь полупрозрачные сумерки спальни.

Он лежал на спине, руки за головой, и смотрел в потолок — куда-то мимо меня, мимо этой комнаты, погружённый в собственные мысли. Свет из окна падал косыми полосами, рисуя на стенах размытые тени от веток — они шевелились чуть-чуть, и тени тоже шевелились, будто спальня дышала. В воздухе чувствовался слабый запах его парфюма — что-то древесное, терпкое, с нотой пряностей на выдохе.