Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 31 – Николь До

Внутри разгорается безумный огонь. До дрожи в коленях. До жара под кожей. Эти несколько дней холода не смогли потушить мои чувства — они лишь усыпили их, заморозили снаружи. А сейчас лёд трескается, и под ним — всё то же пламя.

Но в голове — стоп-кадр.

Терраса. Снег. Женщина в красном.

Нет.

Я упираюсь в грудь Эспена руками и толкаю. Изо всех сил. Он не держит, позволяет вырваться. Я вскакиваю. Смотрю на него сверху вниз. Взлохмаченная, тяжело дышащая. Халат сполз с плеча, я одёргиваю его дрожащими руками. Губы горят, сердце колотится на сверхскорости. Я чувствую, как горят щёки, как дрожат колени.

Эспен поднимает на меня взгляд.

Спокойный, невозмутимый взгляд.

И только по его неровному, глубокому дыханию понятно, каких трудов ему стоит, чтобы сдерживать себя. Я чувствую каждой клеточкой своего тела, каждым нервным окончанием, что он хочет снова схватить меня. Снова притянуть к себе. Снова продавить, заставить подчиниться.

Я делаю шаг назад.

— Спокойной ночи, Эспен, — говорю я.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

В спальне я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, сползаю на пол. Губы горят от его поцелуя. Я провожу по ним пальцами. И плачу. Тихо, чтобы не услышал.

Что вообще происходит? Арктический лёд трескается?

Дни до отъезда провожу в странном оцепенении. С Эспеном мы снова не пересекаемся. Только дежурные фразы, только взгляды украдкой, только сухое «доброе утро» и «спокойной ночи». Хотя каждый раз меня будто током бьёт, когда он проходит слишком близко. И я вспоминаю тот жаркий поцелуй.

Ничего не могу поделать, но когда вижу его, в голове вспыхивает эта картинка. А губы вспоминают жар его губ. И его слова: «Ты моя», «всегда». Будто он этим поцелуем поставил свою метку, напомнил, что я никуда не уйду, потому что принадлежу только ему.

Хотя так и есть… Вообще не представляю, что когда-нибудь в моей жизни появится кто-то другой. Мерзко и противно даже думать о таком.

Девочки, конечно, чувствуют, что что-то происходит, но не понимают масштаб катастрофы, а я пока не готова с ними откровенно разговаривать. Нам бы с Эспеном самим определиться и понять, что происходит. Выработать общую стратегию в отношении детей, в отношении нашей развалившейся семьи… но вместо этого я бегу от него.

Но он сам виноват, потому что разговаривать со мной он не намерен. Что мне ещё остаётся? Я не могу делать вид, будто всё по-прежнему, когда всё уже сломано, когда не осталось никакого доверия между нами.

Когда я рассказываю девочкам, что мы едем к бабуле в Россию, вместо восторга я вижу, как они дуют губы и смотрят на меня, как на врага государства. Понимаю. И почему я думала, что будет другая реакция?

Они толком и не знакомы с моей мамой.

— Почему папа не едет с нами? — спрашивает Лив за завтраком.

Она смотрит на меня папиными глазами, в которых проглядывает неприкрытая обида. И я с трудом удерживаю на лице нейтральное выражение. Не привыкла я им врать, но в последнее время это стало моим естественным состоянием. Точнее я не вру, я просто… слишком многое умалчиваю.

И от этого тошно.

— У папы работа, — отвечаю я, не поднимая глаз от овсянки.

Закидываю ложку в рот, но не чувствую вкуса еды. Я пытаюсь быть прежней мамой для них, но на эту уходит слишком много ресурсов. Я уже и забыла, когда расслаблялась, когда просто смеялась с ними.