Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 10 – Николь До

— Не важно.

— Кто, Алина?

— Я не знаю! Какие-то девушки!

Он закрывает глаза. Я вижу, как двигается кадык, как он тяжело сглатывает. Сжимает кулаки. Разжимает.

— Это неправда, — говорит он со своим привычным ледяным спокойствием.

Неправда. Отлично. Будто достаточно сказать, что это «неправда», и я поверю. Поверю его словам, а не тому, что видела. Как он обнимался с девушкой, как другие рассказывали, что он «горячий». Всё ерунда, глупое стечение обстоятельств. Конечно, я просто надумала!

Какой же он лицемер. Я же вижу, что он что-то скрывает.

— Я видела своими глазами!

— Ты видела, как коллега благодарит меня. Ты слышала, как люди сплетничают. Это не одно и то же, — возражает тихо.

— А задержки на работе? — выдыхаю я со злостью, сжимая руки в кулаки. — Ты постоянно задерживаешься! Говоришь, что у тебя проекты, что нужно закончить отчёт, что важная конференция! А я сижу дома с детьми, варю суп, стираю твои рубашки и жду, когда ты соизволишь вернуться!

— Это работа, — холодно произносит, но я чувствую под его спокойствием сталь. — Ты знаешь про проекты. Ты знаешь про китовую миграцию. Я показывал тебе карты, я рассказывал...

— Ты много чего рассказывал! — перебиваю я. — А теперь я не знаю, чему верить!

Эспен смотрит на меня. Долго, тяжело. Молчит. Его лицо каменное. Только желваки ходят на скулах, только в плечах, в руках, во всей его позе — дикое напряжение. Он смотрит на меня, и в его взгляде читается злость. То, чего я никогда не видела. Он никогда не злится. Никогда. Даже когда я довожу его до предела.

— Алина, — выдыхает он сквозь зубы. — Я никогда тебе не изменял. Никогда. Веришь?

Я смотрю на него. На этого человека, ради которого я оставила всё. На его светлые волосы, на его бороду, на его глаза — серо-голубые, как фьорд в пасмурный день.

Внутри меня всё переворачивается. Часть меня желает верить его словам, но другая шепчет — ты будешь одной из тех, кого обманывают мужья. Той, об кого вытирают ноги. Только позволь ему переступить эту черту. Ты же видела! Всё своими глазами видела.

— Не верю, — шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. На одну долгую секунду, когда я вижу, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы на руках, как он борется с собой. Когда он открывает их, в них уже нет ничего, кроме ледяного спокойствия.

Молчит. Несколько мгновений молчит, а потом разворачивается и идёт к двери.

Медленно. Тяжело. Каждый шаг отдаётся в моём сердце.

Он уходит. Как всегда. Когда трудно — он уходит. Молчит. Закрывается. А я остаюсь одна с нашими проблемами.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Сползаю на пол. Сажусь, обхватываю колени руками и плачу. Тихо, чтобы не услышали девочки. Чтобы не услышал он.

Потому что если он услышит — он вернётся. Он всегда возвращается, когда я плачу. Садится рядом, обнимает, молчит, ждёт, пока я успокоюсь. И я ненавижу это. Ненавижу, что он такой спокойный. Ненавижу, что он не кричит, не бьёт посуду, не делает ничего, что делают нормальные люди, когда им больно. Он просто стоит, сжимает кулаки и уходит.

Как сегодня.

Как всегда.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает голос. Голос его матери. Мы сидели на кухне, я готовила ужин, она говорила по телефону в гостиной, думала, что я не слышу.