Книга Сводные. Против правил, страница 51 – Бэта Джейн

И все это время внутри меня росло тихое, стыдное, страшное чудо. Оно напоминало о себе по утрам горькими приступами тошноты, обострившимся обонянием, дикой усталостью, валившей с ног к обеду.

Это был мой личный ад. Ад, в котором я добровольно осталась, потому что побоялась взорвать хрупкое счастье матери. Потому что испугалась его холодного гнева. Потому что надеялась, что он одумается, увидит мое страдание, сломает эту стену.

Но стена становилась только выше. А его улыбки для Ирины — все шире. И с каждым днем, с каждым «спасибо, сестренка», я чувствовала, как погружаюсь в трясину этого идеального, благополучного, лживого ада все глубже и глубже. Не имея ни сил, ни права выбраться из него.

Лида

Чтобы не сойти с ума, я искала спасения в мелочах. Поездки с мамой за платьем, выбор цветов, обсуждение меню — все это стало моим щитом. Моим оправданием, чтобы выйти из дома, глотнуть воздуха, в котором не пахло бы ее духами и его холодной изменой. Главное — быть подальше от него. От них.

Я улыбалась маме, кивала, когда она показывала на очередной образец кружева, а сама в это время считала трещинки на потолке салона или вслушивалась в шум улицы, лишь бы не слышать собственных мыслей. В голове был постоянный, навязчивый гул, будто от мощного трансформатора. В этом гуле тонули все остальные звуки, все чувства, кроме одного — всепоглощающей, леденящей пустоты.

Но даже в этом моем жалком, вымученном побеге не было спасения. Потому что он находил меня. Всегда.

— Лида! — его голос раздавался в коридоре, такой живой, такой настоящий, что сердце сначала падало в пропасть, а потом взлетало к самому горлу, бешено колотясь. — Идем, в домике проблемы с проводкой, нужно посмотреть.

Я замирала, сжимая в руках какую-нибудь дурацкую салфетку для свадебного стола, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Раньше эти слова были для нас тайным приглашением. Пропуском в наш частный, страстный мир. Теперь они звучали как приговор.

— Я… я с мамой еду к флористу, — бормотала я, избегая его взгляда, впиваясь в узор на паркете.

— Флорист подождет, — его тон не допускал возражений. Он был холодным, деловым, без единой нотки того подтекста, что сводил меня с ума раньше. — Это важно. Отец просил.

И всегда, всегда находилась причина, по которой я не могла отказаться. И всегда, всегда с нами была она.

Она была как тень. Как навязчивый запах, от которого не спрятаться.

Она вплетала свою руку в его локоть с таким естественным видом, будто так и было всегда. Ее смех, легкий и беззаботный, звенел в такт нашим шагам по дорожке к гостевому домику.

— Ой, какой милый домик! — восклицала она, влетая внутрь первой, как будто это была ее собственность. — Мак, милый, смотри, какая прелесть!

Она называла его «Мак». Коротко, фамильярно, по-хозяйски. И он не поправлял ее.

Я шла сзади, как прислуга, как невидимое приложение к их идеальной паре. И чувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встает ком. Каждый их взгляд, каждое нечаянное прикосновение, каждый ее смешок — все это было тысячей мелких, острых иголок, вонзающихся в меня.

Он делал вид, что поглощен работой. Показывал на щиток, на проводку, что-то объяснял мне сухим, безличным тоном, как настоящий брат, назойливой сестренке. А Ира висела у него на плече, мешая, задавая глупые вопросы и постоянно, постоянно к нему прикасаясь. Поправляла воротник, смахивала несуществующую пылинку, опиралась на него всей своей легковесной, изящной фигуркой.