Книга Сводные. Против правил, страница 4 – Бэта Джейн

Я фыркаю:

— Какое? Ты женишься на ее дочери или на матери?

— Ой, отстань. — Он машет рукой. — У нас есть успокоительное?

Смотрю на него и не верю своим глазам. Этот человек, который обычно холоден, как айсберг, сейчас дрожит, как первокурсник перед экзаменом.

Вечером мы наконец готовы, черный Maybach мягко катит по улицам.

— А я думал, мы заедем за невестой, — подкалываю я.

— Они еще собираются. Приедут позже.

— Это не та твоя секретарша, которую ты нанял пару месяцев назад? — прикидываю варианты.

— Нет! Ее зовут Света, она стоматолог. Помнишь, у меня тогда зуб разболелся?

Кивнул.

— Ну вот, она мне его лечила.

— Ого! — усмехаюсь. — Высокие у вас отношения. Зато теперь у нас будет семейный стоматолог.

Отец моргает:

— Да?

Смотрю на него и не узнаю. Где тот железный человек, который всегда держал все под контролем? Телефон вибрирует, открываю сообщения, Лида.

Ты как?

Отца выгуливаю. Скучаю. Когда освободишься?

Пока не знаю. Извини.

Глаза сами прилипают к последнему сообщению. Что-то не так. Она никогда так не пишет. Ревность — гадкая, едкая — заползает под кожу. Я же знаю, что рядом с ней никого нет. Я всех отвадил. Но почему-то камень на душе.

Машина останавливается у ресторана. Мы сидим у дальнего столика, затерянного в полумраке зала. Над нами — хрустальная люстра, чьи подвески дробят свет на тысячи мелких бликов, рассыпая их по стенам, обтянутым темно-бордовым бархатом. Где-то вдалеке, за тяжелыми портьерами, угадывается мерцание города, но здесь, внутри, время будто застыло.

Отец нервно постукивает пальцами по белоснежной скатерти, с вышитыми золотом инициалами ресторана. Его телефон уже третий раз падает на стол с глухим стуком.

— Давай вина закажем? — предлагаю я, чтобы разрядить обстановку.

— Давай.

Мой взгляд скользит по залу: высокие спинки кресел из темного дерева, хрустальные бокалы, сверкающие, как драгоценности, накрытые серебряными колпаками блюда на сервировочном столике. В воздухе — тонкий аромат трюфелей и чего-то сладковатого, возможно, свежеиспеченного бриоши.

Официант появляется бесшумно, словно вырастает из полумрака. Его черный смокинг идеально сидит, а голос звучит почти шепотом:

— Господа, что пожелаете?

— Бордо. — я называю год, и отец одобрительно кивает.

Пока официант исчезает в глубине зала, я замечаю детали: на стенах — подлинники импрессионистов в тяжелых рамах, на полу — персидские ковры, такие плотные, что в них тонут каблуки. Даже музыка здесь особенная — живое пианино где-то за колоннами, играющее что-то из Дебюсси, настолько тихо, что ноты едва долетают до нашего стола.

Отец снова хватает телефон, его лицо в свете экрана кажется бледным.

— Они задерживаются, — бормочет он.

Я откидываюсь на спинку кресла. Кожа холодная, чуть скрипит подо мной.

— Расслабься, — говорю я. — Она же не сбежит.

Я подносил бокал ко рту в очередной раз, когда движение у входа заставило меня отвлечься. Вино — насыщенное бордо с нотами чернослива — только коснулось губ, когда внезапный спазм сжал горло. К нашему столику шли две женщины.

Первая — высокая, подтянутая блондинка лет сорока в элегантном кремовом костюм. Ее короткая стрижка "пикси" подчеркивала изящную линию шеи, украшенную скромной жемчужной нитью. Но мой взгляд сразу перескочил на вторую фигуру.