Книга Любовь, страница 116 – Дино Буццати

Она кивнула: да. Антонио сидел за столом. Она подошла к нему, втиснулась рядом и прижалась к нему всем телом – даже ногами.

— Послушай, – сказала она, – я буду сидеть дома по вечерам. Я сделаю все, что ты мне скажешь. Можешь даже запирать меня и забирать ключ.

Теперь он лежал, глядя на зловещие трещины-«семерки» в потолке, а в его памяти еще стояло ее бледное, перепуганное лицо. Этот миланский алтарь, мираж цветущей юности, созвездие близости, символ живительных ласк – все рассыпалось, рухнуло.

— Нет, – ответил Антонио, – теперь в этом нет никакой нужды. Я буду помогать тебе еще ровно два месяца, завтра как раз вышлю очередной чек. Потом – все. Надеюсь, ты все-таки поняла, как обходилась со мной.

Она снова кивнула.

— Уходи сейчас же, – сказал Дориго, – у меня срочная работа.

Он держался достойно, без сцен.

— Оставь меня одного, прошу, – добавил он. – У меня жесткие сроки. Надо успеть.

Словно эта дурацкая работа значила больше нее; словно их прощание было лишь формальностью, и завтра они сойдутся вновь. Но он больше не увидит ее. Древний, сумрачный Милан готов поглотить ее, втянуть обратно в свое лоно, она сгинет в его лабиринтах. Мелькнет в стеклянной двери улыбка маленькой хулиганки, а потом в толпе у входа в «Дуэт» ее силуэт сольется с гулом рок-н-ролла. Их отбросит друг от друга навеки, меж ними разольются моря и воздвигнутся горы, а занавес из тьмы и молчания разделит их окончательно. Нет вещи, не напоминающей о ней, – трещины на потолке, номера «Микки Мауса», кресло, ваза с лавандой, деревянная фигурка на полке, фасады домов за окном – все дышит ею и пропитано ею. Без нее жизнь теряет смысл: работа, разговоры, обеды, одежда – все зазря, все такое глупое. Внутри что-то треснуло, и наружу вот-вот хлынет порывистый слезный шквал.

Да, заурядная история, банальная, нелепая, жалкая. Так и должно было кончиться. Ну же, выше голову, до завтра… Пожалуйста, не делайте из этого трагедии – гляньте в зеркало, поправьте галстук… посмейтесь, если станет легче… Добрых вам снов!

И все же для Дориго это, наверное, самый важный час в жизни – схождение в ад. Горести вроде болезни, несчастья или заключения в тюрьму не ускользнули бы от внимания его близких – и к нему непременно пришли бы на помощь. А тут помощи не дождешься. Хотя его беда не ограничивается простой беспомощностью. Антонио Дориго повержен, растоптан, опустошен до глубин души своей; он вывалян в грязи и буквально вышвырнут за дверь пинками. Ни от кого не дождешься сочувствия.

«Неужели ты позабыл, сколько тебе лет? Со своими жалкими силами ты вызвал на бой дикую энергию девчонки, рвавшейся штурмовать жизнь? Ввязался в чужую игру – и она, что ожидаемо, оказалась тебе не по силам? Ты вообразил, будто снова можешь стать молодым? А ведь тут требовалось совсем иное, другое лицо – не твое. Но итог подведен, и счеты сошлись. Двери захлопнулись, остались лишь одиночество, пустота, безмолвные рыдания, никому не интересные. Вот ты и прибыл на конечную станцию – глупец, мнящий о себе невесть что».

Тревога черным валом накрывает его, слезы душат. Где она сейчас? По асфальту внизу мчатся машины. У постели – телефон, выслушавший столько слов. Теперь он – не посредник, а предмет: черный, постылый, ненужный, безгласный, мертвый.