Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 20 – Ли Ан

— Нужно написать ответ. Срочно. — Голос звучит чужим, сдавленным. — Мне нужно подумать, что именно писать.

Придется изображать холодную аристократку на бумаге. Вспомнить стиль Клары из тех черновиков. Боже, как же я вляпалась.

Перо скрипит по бумаге с таким противным звуком, что хочется зажать уши. Чернила растекаются по дешевой бумаге неровными кляксами, и вокруг меня уже высится целый сугроб из скомканных попыток написать это проклятое письмо.

«Дорогая тетушка…»

Слишком тепло для Клары. Комкаю лист в плотный шар и швыряю в угол, где он присоединяется к своим собратьям.

«Уважаемая госпожа Матильда…»

И это не то — слишком холодно даже для родственницы. Рву лист пополам, потом еще раз, клочки порхают на пол, как снежинки.

Пальцы уже все в чернилах, и я машинально потерла щеку — теперь наверняка размазала черную полосу по лицу. В горле пересохло так, что язык прилипает к небу, но вставать за водой нет сил.

Достаю из ящика стола черновик Клары — бумага шуршит и ломается на сгибах от старости. Её почерк острый, наклонный вправо, каждая буква выведена с нажимом, будто она была зла на весь мир, когда писала. Читаю вслух, пытаясь уловить её тон, её манеру строить фразы:

— «Совершенно невыносимые условия… Грубые, невоспитанные дети… Требую немедленно рассмотреть возможность моего возвращения…»

Ледяная, капризная стерва. Ладно, попробую влезть в её шкуру.

Беру новый лист — он хрустит под ладонью, чистый и обвиняющий. Макаю перо в чернильницу, где чернила густые и тягучие, как деготь, и начинаю писать, задержав дыхание:

"Тетушка Матильда,

Прошу простить за задержку с письмом. Обустройство в приюте заняло больше времени, чем ожидалось. Дети оказались еще менее воспитанными, чем вы предупреждали, однако я постепенно навожу порядок…"

Перо скрипит по бумаге — скрип-скрип-скрип, как мыши в стенах. Буквы ложатся неровно, потому что рука предательски дрожит, хотя в комнате холодно. Спина, напротив, мокрая от пота — противное платье липнет между лопаток.

«…Следую инструкциям госпожи Агаты во всем. Распорядок дня соблюдается неукоснительно. Излишеств не допускаю, как вы и наставляли.»

Свеча оплывает рядом со мной, и тяжелые восковые капли падают на стол, застывая белыми слезами. Тень от моей руки пляшет на стене, похожая на огромного уродливого паука.

— Госпожа Клара? — Марта заглядывает в дверь, и я вздрагиваю так, что чуть не опрокидываю чернильницу. — Гонец ждет уже полчаса. Его лошадь нервничает, бьет копытом о камни.

Торопливо посыпаю письмо песком, чтобы подсушить чернила. Сургуч крошится под ножом на мелкие красные крупинки, похожие на засохшую кровь. Расплавляю кусочек над свечой — он капает на конверт густыми алыми каплями. Кольцо Клары холодное и слишком тяжелое для моей руки, но я прижимаю его к сургучу, и орел с розой отпечатывается немного криво.

Сойдет. Должно сойти, потому что лучше я все равно не напишу.

Гонец оказывается совсем мальчишкой, может, шестнадцать лет — веснушчатый, с обкусанными до мяса ногтями. Он хватает письмо неловкими пальцами и сует за пазуху кожаной куртки, потом пытается вскочить в седло, но нога застревает в стремени, и он чуть не падает.

Наконец он уезжает, и я слушаю, как цокот копыт становится все тише, пока совсем не растворяется в утренней тишине.