Книга Призраки благородного прошлого, страница 42 – Люсия Веденская

— Да.

Он кивнул, будто уже знал ответ.

— Я мог бы запретить.

Она посмотрела на него:

— Могли бы.

— Но ты все равно поехала бы.

— Да. Вы ведь сами решили отослать меня туда. Зачем менять решение?

Впервые за вечер в его взгляде мелькнуло что-то похожее на слабую, печальную гордость:

— Ты очень похожа на мать.

Констанс не сразу ответила.

Раньше эта фраза звучала в доме редко и всегда не к месту. Ее произносили с осторожностью, словно сходство с матерью было не комплиментом, а симптомом. Теперь же она услышала в словах отца не упрек, а признание поражения.

— Вы боялись этого? — спросила она.

Он долго смотрел на бокал с вином, прежде чем ответить:

— Да.

Из-за простого слова, произнесенного без защиты и без оправдания, Констанс вдруг стало почти жаль отца.

Почти.

— А ее вы тоже боялись?

Отец закрыл глаза на мгновение.

— Иногда.

— Почему?

Он усмехнулся — коротко, но без веселья:

— Потому что она видела то, чего не видел я. И, что хуже, не считала нужным притворяться, будто этого нет.

Констанс почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло.

Это было первое настоящее признание. Не о доме, не о проклятье, не о смерти. О матери.

— Она знала о Фэйрхолле?

— Больше, чем следовало.

— Кому следовало? — тихо спросила Констанс.

Отец поднял на нее взгляд, и в нем снова появилась осторожность.

— Завтра, — сказал он.

Она усмехнулась.

— Удивительно, как часто мужчины в моей жизни переносят неприятные разговоры на завтра.

— Я не уклоняюсь.

— Разумеется. Вы просто выбираете более удобное время для правды.

Он не стал спорить.

И именно это убедило ее сильнее любых слов: он устал лгать, но пока еще не научился говорить.

После ужина Констанс поднялась к себе. В коридорах было тихо, но теперь эта тишина казалась не пустой, а выжидающей. Не такой, как в Фэйрхолле. Там тишина наблюдала. Здесь — прятала.

Она снова остановилась у портрета матери.

Свеча в настенном канделябре освещала лицо на холсте неровно, и тени делали взгляд почти живым. Констанс долго смотрела на нее, впервые не пытаясь найти привычное сходство — линию губ, форму подбородка, изгиб бровей. Ее интересовало другое.

Что она знала?

Почему пошла туда?

И почему дом отпустил ее?

Разумеется, портрет молчал. В этом доме все умели молчать.

Ночью Констанс почти не спала.

Кровать была мягкой, белье — безупречно свежим, в камине мерно тлели угли, и все же ей было неуютно. Не страшно — именно неуютно, как человеку, которого уложили в чужую постель и уверяют, что она принадлежит ему.

Она лежала на спине, глядя в темноту, и постепенно понимала: Фэйрхолл, со всеми его шорохами, призраками и опасностями, был честнее. Он не притворялся безопасным. Не называл страх заботой. Не прятал смерть за чистыми скатертями.

Он задавал честные вопросы и требовал ответа.

А этот дом всю жизнь требовал только послушания.

Под утро она все же задремала, но сон был неглубоким и тревожным. Ей снилась лестница — не та, что в доме отца, и не та, что в Фэйрхолле, а какая-то третья, бесконечная, уходящая вниз. По ступеням кто-то спускался, и каждый шаг звучал как удар сердца.

Когда она проснулась, за окнами едва светлело.

На туалетном столике лежала записка.

Констанс села в постели, не сразу решившись взять ее в руки. Бумага была обычной, не холодной, без мистического налета, без запаха сырого подвала и потусторонних намеков.