Книга Призраки благородного прошлого, страница 41 – Люсия Веденская

Констанс задержала взгляд.

Мать на портрете была молода. Моложе, чем Констанс помнила ее в последние годы. Светлое платье, тонкая шея, рука с веером, чуть приподнятый подбородок. На лице читалось спокойствие, но не покорность. И что-то, что художник, вероятно, счел изяществом. Констанс теперь увидела другое.

Усталость.

И знание.

— Мисс? — осторожно напомнил лакей.

— Иду, — отозвалась она.

Комнату действительно подготовили быстро. И все же, только переступив порог, Констанс окончательно поняла: это уже не ее комната.

Здесь все осталось почти прежним. Та же кровать у стены. Тот же туалетный столик. Тот же узкий письменный стол у окна, где она когда-то пыталась вести дневник, но бросила после третьей записи, потому что даже бумаге не доверяла настолько, чтобы рассказывать правду. Шторы были новые, покрывало тоже. На каминной полке не осталось ни одной мелкой безделушки, которую она могла бы узнать.

Комната была похожа на нее так же, как высушенный цветок похож на живой: форма сохранилась, но все главное исчезло.

Она медленно сняла перчатки и положила их на стол.

Кожа на пальцах казалась непривычно обнаженной, почти уязвимой. Странно: в Фэйрхолле ей было страшно от шорохов, от теней, от призрака в кресле. Здесь же пугала тишина, в которой никто не собирался появляться.

Ни Томас.

Ни Стэнхоуп с его невозможной усмешкой.

Ни дом, который дышал сквозняками и слишком многое знал.

Здесь не было никого.

Только прошлое, аккуратно убранное в шкаф.

Констанс подошла к окну. Внизу горели фонари, по улице проехал экипаж, его колеса глухо стукнули по мостовой и растворились в вечернем шуме. Лондон жил, как жил всегда. Никто не знал, что в старом доме в Хартфордшире мертвый мужчина спорит с живым, что ее отец дрожит при одном упоминании имени Стэнхоупа, что мать, возможно, была вовсе не жертвой безумия, а кем-то гораздо более важным.

Она вдруг подумала, что могла бы остаться здесь. Формально — могла бы.

Сказать отцу, что не вернется. Запереться в этой комнате. Дождаться, пока он найдет ей нового жениха, более терпеливого, более приличного, более живого. Продолжить существовать среди чистых штор, правильных разговоров и комнат, где никто не трогает прошлое, если оно может испортить мебель.

Мысль была настолько невыносима, что она тихо рассмеялась.

— Нет, — сказала она пустой комнате. — Благодарю.

Ужин подали поздно, но Констанс спустилась к нему не из голода — скорее из упрямства. Ей хотелось посмотреть, как отец будет вести себя за столом после разговора, в котором впервые за много лет перестал быть несокрушимым. Хотелось убедиться, что он не распался на страх окончательно и не превратился в человека, способного только запрещать, умалчивать и надеяться, что беда сама передумает.

Столовая была длинной, слишком освещенной и слишком тихой. Сэр Джордж уже сидел во главе стола. При ее появлении он поднялся, как полагалось, дождался, пока она займет место, и только после этого сел снова.

Несколько минут они ели молча.

Серебро негромко звенело о фарфор. Слуги двигались почти неслышно. Все было безукоризненно, и от этой безукоризненности хотелось уронить бокал просто для того, чтобы комната наконец ожила.

— Ты вернешься туда утром? — спросил отец.

Констанс отложила вилку: