Книга Милфа для генерала дракона, страница 73 – Кристина Юраш

“Я просто хотел бы у вас уточнить. На всякий случай. Надеюсь, что до такого не дойдет!” — тут же стал оправдываться доктор, а я видел кровь на его переднике.

“Кого спасать? Мать или… ребенка?” — послышался его голос, а я уже ничего не соображал.

Одна мысль о том, что самый счастливый день может обернуться трагедией, выбила у меня почву из-под ног.

“А ребенок кто?” — спросил я.

Зачем я это спросил? Почему я спросил именно это?

“Мальчик!” — кивнул доктор. “Сын… Сын!” — пронеслось в голове.

“Не переживайте. Мы постараемся не допустить трагедии. Хоть роды и сложные!” — ободряюще произнес доктор Эмих.

Мальчик… Сын… Маленький генерал Моравиа…

Я вернулся в детскую с ребёнком на руках. Пустая колыбель ждала. Но я не положил его сразу. Почему-то стоял у окна, держа сына, и смотрел вниз, на двор, на карету, на мокрые камни.

Там она провела ночь. В холоде. С больной рукой. С больным желудком. С ненавистью ко мне и с уверенностью, что в доме, куда её не пускают, находится ребёнок, которого надо защитить.

Она не обязана была это делать. Эта мысль пришла неожиданно. И неприятно. Как удар под рёбра. Она не была обязана. Могла уехать домой.

Могла устроить скандал в обществе. Могла написать адвокатам, родственникам, старым знакомым мужа, всем, кто с удовольствием раздувал бы трагедию в доме Моравиа, как огонь в сухой соломе. Могла плакать у портрета дочери. Могла слечь. Могла проклинать меня издалека, в безопасности своего поместья, за высокими стенами.

Но она осталась. Сначала на дороге. Потом в моём доме. Потом в детской. И дошла до правды, которую я не увидел.

Я опустил глаза на сына.

— Твоя бабушка, — произнёс я тихо, почти с раздражением, и слово «бабушка» прозвучало странно, чужеродно в этой комнате, — совершенно невыносимая женщина.

Я задумался над словом “бабушка”. Оно ей совсем не подходило. У нее даже седины не было. Она вполне могла быть родить еще ребенка, если бы вышла замуж второй раз.

Ребёнок спал.

— Упрямая. Наглая. Безрассудная. Не признаёт приказов. Не умеет молчать. Не умеет беречь себя.

Я помолчал. За окном по стеклу медленно стекала дождевая капля, оставляя за собой извилистый, блестящий след.

— И, похоже, умеет защищать тех, кого любит.

Последние слова прозвучали слишком тихо. Я сам едва их услышал. Но услышал. И это было хуже всего. Потому что с этого начинались опасные вещи. Не с желания. Не с нежности. Не с слабости. С уважения. Уважение к врагу всегда было первым шагом к тому, чтобы начать учитывать его волю. А я уже начал.

Карету не трогать грубо. Еду подать тёплую. Лекарства купить. Ребёнка показать утром. В моём присутствии.

Я усмехнулся ещё раз.

— В моём присутствии, — повторил я шёпотом, и звук собственного голоса показался мне подозрительным.

Очень удобно. Очень разумно. Очень дисциплинированно. И совсем не потому, что мне хотелось увидеть, как меняется её лицо, когда она берёт ребёнка на руки. Совсем не поэтому.

Я положил сына в колыбель. Он чуть нахмурился во сне, но не проснулся. Я поправил одеяло, заправил край под матрас, убрал складку от лица. Руки двигались сами, повторяя жесты, которым меня никто не учил.

Потом взял со столика флягу. Просто посмотрел на неё ещё раз. Маленькая вещь. Мерзкая. Доказательство моей слепоты. Я поднёс её к лицу, вдохнул — и снова этот сладковатый, тошнотворный запах жжёного сахара и предательства.