Книга Милфа для генерала дракона, страница 34 – Кристина Юраш

У меня защипало в глазах. Вода в ванне вдруг стала мутной, расплывчатой.

Я резко открыла глаза.

Пустая купальня. Мраморные стены. Пар. Тишина, в которой слышно только, как капает вода с бронзового крана.

И никакой Лотессы.

Никогда больше не будет.

Горничная осторожно мыла мне волосы — мягкими, уверенными движениями, не спрашивая разрешения. Её пальцы массировали кожу головы, и я почти не замечала её прикосновений. Потому что мысли были далеко. Слишком далеко.

Последний год. Последние письма. Последние встречи.

Когда всё изменилось?

Когда?

Я попыталась вспомнить. И вдруг поняла, что не могу. Словно кто-то постепенно стирал мою дочь. По кусочку. По маленькому кусочку. Как художник, который берёт мягкую тряпку и проводит по ещё не высохшей акварели — и краски расплываются, теряют контур, превращаются в блёклое пятно.

Сначала исчезли длинные письма. Те, в которых она описывала каждую мелочь — как пахнет сад после дождя, какую книгу читает, как смеялся Лагерт, когда она рассказывала ему про свою новую шляпку. Потом визиты стали короче. Раньше она приезжала на неделю, оставалась ночевать, утром мы пили кофе в постели. Потом — на день. Потом только на обед.

Потом исчезли разговоры, откровения, тепло.

Раньше она могла часами сидеть со мной возле камина, поджав ноги, с чашкой чая в руках. Рассказывать о пустяках. Смеяться над глупыми соседками. Жаловаться на мужа — не со зла, а так, как жалуются все жёны, — с любовью, с иронией, с той особой интонацией, которая означает: всё хорошо, просто нужно выговориться.

А потом...

Потом всё стало другим. Чужим. Холодным. Отстраненным.

— Как ты себя чувствуешь, мамочка? — ее голос звучал ровно, без единой искорки тепла.

— Хорошо, — вздохнула я, понимая, что это не моя дочь. Кто-то другой.

— Когда приедешь? — спрашивала я, чувствуя, как под ребрами бьется надежда.

— Пока не знаю. Напишу.

Ее тон. Ее выражение лица. Она разговаривала со мной с безукоризненной вежливостью. Но я чувствовала эту холодную стену.

— Ты счастлива? Все в порядке? — с тревогой спрашивала я, не понимая, что случилось.

— Конечно, мама.

Коротко. Правильно. Безупречно.

Как если бы она репетировала эти ответы перед зеркалом. Как если бы рядом стоял кто-то, кто учил её, что говорить матери, а что — нет.

Я нахмурилась, и вода в ванне чуть выплеснулась от моего движения.

Почему раньше мне это не казалось странным? Почему я решила, что это просто замужество? Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы? Почему я утешала себя, что она занята, что у неё свой дом, свой муж, свои заботы?

А если дело было не в этом?

Если что-то происходило?

Что-то, чего я не заметила. Что-то, от чего она пряталась за короткими, вежливыми фразами. Что-то, из-за чего она перестала присылать мне свои рисунки — она ведь рисовала, когда была расстроена, и прятала эти рисунки в конверты, чтобы я не видела слёз на бумаге.

Горничная помогла мне выбраться из ванны. На плечи легла чистая, тёплая накидка из мягкого хлопка — чужая, не моя. Даже запах был чужим — лаванда и что-то ещё, едва уловимое, вроде бы чистое, но не родное.

Всё здесь было чужим.

Дом. Комната. Временная одежда, которую мне принесут вместо моего пыльного платья. Постель, в которой я буду спать. Зеркало, в котором я буду видеть себя.