Книга Милфа для генерала дракона, страница 37 – Кристина Юраш

Но сейчас — в этом янтарном свете камина, с этими растрёпанными волосами, с этими руками, которые не знали, куда себя деть, — передо мной стояла не маркиза. Не та женщина, которую я привык считать виновницей всех несчастий моей жены. Не та, чьи письма я сжигал, не читая, потому что Лотесса просила. Не та, чьё имя Лотесса шептала с таким ужасом, что мне хотелось заткнуть ей рот и никогда больше не слышать этого имени.

Передо мной стояла измученная мать.

И именно это пугало.

Потому что я слишком хорошо помнил другое лицо.

Лотесса.

Такая же растрёпанная после долгой дороги из её родового поместья — в тот последний раз, когда она приехала ко мне, уже беременная, уже с этим страхом в глазах, который я тогда принял за усталость. Без украшений. Без привычной улыбки хозяйки герцогского дома. Только женщина. Совсем молодая. Совсем сломленная.

Я резко оборвал собственную мысль.

Зубы сцепились так, что заныла скула. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тяжёлое, горячее, похожее на дым. Моя вторая кожа — та, что жила под мундиром, под выправкой, под годами контроля — напряглась, почувствовав опасность. Не внешнюю. Внутреннюю.

Мать и дочь.

Конечно.

Одни и те же черты. Один и тот же изгиб губ, когда они думают, что никто не смотрит. Одна и та же привычка прижимать ладонь к груди, когда сердце бьётся слишком громко.

Память любит дурные шутки. Особенно когда человек слишком долго смотрит на лица умерших. Особенно когда человек — не человек. Особенно когда в твоих венах течёт не только кровь, но и что-то более старое, более голодное, что помнит всё и никогда не прощает.

Я сильнее сжал секундомер.

Холодный металл неприятно впился в ладонь, вдавившись в кожу до отпечатка. Серебро было старым, родовым, с гравировкой, которую я знал наизусть — дракон, кусающий собственный хвост. Бесконечность. Круг, из которого нет выхода. Я носил эти часы с восемнадцати лет, с того дня, когда отец показал мне, на что я способен, когда перестал прятать свою природу. С тех пор я отсчитывал ими всё: время до атаки, время до отступления, время до смерти врага.

Десять минут.

Я сам назначил это время. Когда Грейвс спросил, сколько разрешить маркизе быть с ребёнком, я не задумался. Десять. Больше рядом с ребенком я не собираюсь терпеть эту ужасную женщину.

Я решил, что их достаточно, чтобы увидеть ребёнка.

Недостаточно, чтобы привыкнуть. Недостаточно, чтобы начать считать его своим. Недостаточно, чтобы маркиза успела почувствовать себя здесь дома.

Стрелка приближалась к отметке.

Я слышал её тиканье. Оно было громче, чем должно было быть — громче камина, громче дыхания ребёнка, громче моего собственного сердца, которое, к моему глубокому раздражению, билось ровно и спокойно. Слишком спокойно для человека, который умел предчувствовать опасность задолго до того, как она наступит.

Маркиза молча гладила ребенка.

Она что-то говорила шёпотом, почти беззвучно, и её голос был таким тихим, что я, с моим слухом, который позволял мне слышать сердцебиение мыши за стеной, всё равно не мог разобрать ни одной фразы. Но я видел, как двигаются её губы. Видел, как она иногда замирает, подбирая слово. Видел, как её пальцы — те самые, которые я считал пальцами тирана — осторожно, почти благоговейно, касались края одеяла, не смея поднять выше.