Книга Милфа для генерала дракона, страница 33 – Кристина Юраш

— Хорошо, — устало сказала я.

Горничная явно ожидала сопротивления. Крика. Приказа выметаться. Поэтому удивлённо моргнула, и её ресницы дрогнули, как крылья бабочки.

— Мадам?

— Я сказала: хорошо, — сдалась я, понимая, что пугаю даже свое отражение в зеркале.

Девушка буквально расцвела. Плечи расправились, поднос перестал дрожать.

— Сейчас всё будет готово. Травы, масла, чистое бельё...

— Иди, — перебила я. — Спасибо.

Она сунулась было в реверансе, потом спохватилась, что поднос всё ещё в руках, и юркнула за дверь так быстро, что я услышала, как её туфельки зашуршали по коридору.

Через несколько минут другая горничная — постарше, с добрым лицом и молчаливыми руками — проводила меня в небольшую мраморную купальню, которая находилась в смежной комнате.

Комната была маленькой, уютной, совсем не такой, как остальной дом. Стены из светлого мрамора с прожилками, похожими на застывший дым. Пол — тёплый, с подогревом, я почувствовала это босой ногой. В центре — глубокая ванна, вырубленная из цельного куска камня, с бронзовыми львиными лапами вместо ножек. Пар поднимался над водой густыми, ленивыми клубами. Воздух пах лавандой — не той резкой, аптечной, а мягкой, полевой, с нотками мёда и скошенной травы.

Я стояла возле ванны и смотрела на неё так, словно никогда раньше не видела ничего прекраснее.

Потом начала расстёгивать платье.

Пальцы дрожали. От усталости. От нервов. От всего сразу. Пуговицы не слушались, выскальзывали, как живые. Тяжёлая чёрная ткань соскользнула вниз, шурша по мрамору. Следом корсет — я выдохнула, когда рёбра наконец-то получили свободу. Рубашка. Чулки. Всё это легло на пол чёрной, жалкой кучей.

Я шагнула в воду.

И едва не застонала от облегчения.

Горячая. Обжигающе горячая. Такая, от которой кожа краснеет, а мышцы начинают таять, как воск. Тепло медленно проникало в тело — в плечи, которые я невольно сжала. В шею, затекшую от гордо поднятой головы. В спину, в поясницу, в ноги — туда, где всё ещё жила память о жёстком каретном сиденье, о деревянной кромке, о холодных ночах под дождём.

Я откинулась на бортик, закрыла глаза. Вода мягко обнимала меня, поднималась до ключиц, до подбородка. Пар щекотал лицо. Где-то далеко тикали часы — те же, что и в коридоре, только теперь их звук был приглушённым, добрым.

И передо мной сразу возникла Лотесса.

Маленькая. Лет пяти. С мокрыми золотистыми волосами, прилипшими к щекам. С капельками воды на ресницах. В одной руке — деревянная уточка, от которой откололся кусочек краски.

— Мама! Вода горячая! — послышался недовольный детский голос.

— Потому что ты опять полезла в неё раньше времени? — спрашивала я, глядя на мое солнышко.

— А если она остынет? — в голосе дочери столько серьезности.

— Тогда мы подогреем.

— А если совсем остынет?

— Тогда я куплю новую воду. У торговца на рынке. Скажу: дайте мне самую горячую, какую только можете найти, — шутила я, видя, как она улыбается.

Она смеялась. Звонко, задыхаясь, плюхаясь по воде ладошками, так что брызги летели до самого потолка. Она была такой настоящий, такой живой. Я помнила, как пахла её мокрая кожа — молоком, детским мылом и чем-то неуловимым, что бывает только у маленьких детей. Запахом, который нельзя купить, нельзя подделать, нельзя забыть.