Книга Милфа для генерала дракона, страница 30 – Кристина Юраш

— Вы постоянно говорили ей, какая она некрасивая, — усмехнулся генерал, глядя на меня сверху вниз.

— Что?!

Голос вырвался слишком громко. Я тут же прикусила губу, но было поздно. В колыбели что-то шевельнулось. Чтобы я такое сказала? Никогда! Меня мать воспитывала так, что я была самой уродливой и тупой на свете, а дочка тети Светы — ангел во плоти, с которой нужно брать пример. Я помню эту боль, которую я испытывала каждый раз, когда смотрела на себя в зеркало. Пусть это и было в том далеком, почти забытом мире, но я никогда бы не заставила свою дочь так же страдать, как и я в детстве! Поэтому она была у меня и умницей, и красавицей, и самой лучшей.

— Вы унижали её, — продолжил он тем же ровным, низким голосом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.

— Вы в своём уме?! — яростно прошипела я.

— Более чем, — заметил генерал, глядя на мою реакцию со всей внимательностью.

Я смотрела на него во все глаза. Мир вдруг стал каким-то странным. Нереальным. Словно пол под ногами слегка качнулся, а стены детской начали расходиться в стороны, как в дурном сне.

— Вы слышите, какую чушь несёте? — прошептала я.

— Я говорю правду, мадам, — заметил генерал.

— Я могу пригласить сюда всех своих слуг. Пусть они расскажут вам правду! — заметила я.

— Мне ваши слуги не интересны. Я знаю, что они скажут лишь то, что угодно хозяйке. И подтвердят то, о чем их попросят, — произнес генерал.

Я с трудом удержалась, чтобы не повысить голос. Малыш завозился во сне, крошечная губка вытянулась бантиком, и я инстинктивно замолчала, боясь потревожить детский сон.

Генерал тоже посмотрел на колыбель. На секунду его лицо стало другим — не каменным, не хищным. Напряжённым. Как у человека, который прислушивается к чему-то очень важному. Он подождал. Убедился, что ребёнок снова затих, дышит ровно, сопя носом.

И лишь потом продолжил.

— Более того. Вы её били.

У меня подкосились ноги.

Если бы рядом не стояла колыбель, я бы, наверное, действительно села. Прямо на пол, на этот мягкий, тёплый ковёр, который пах детским мылом и чем-то ещё — может, лавандой, может, молоком кормилицы.

— Я... что?

Вот теперь у меня дрожали руки. Я? Била ребенка? Меня пороли как сидорову козу, когда я бегала по квартире. И я прекрасно помню обжигающий удар ремня и собственную истерику. Поэтому я никогда не поднимала руку на дочь. Зачем ей терпеть такие унижения, если можно достучаться словами. Объяснить!

— Били.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И ни один из нас не шутил.

В этом и был весь ужас.

Не в словах. В том, что он верил в них. По-настоящему. До последней буквы.

— Откуда... — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Откуда у вас такие подробности? Кто вам такое сказал?

— Ваша дочь сама мне рассказывала. И даже показывала след от вашего удара, — произнес генерал. На плече.

Меня словно ударили. Не по лицу. Гораздо сильнее. Куда-то под рёбра. Туда, где ещё оставалось сердце, где ещё теплилось что-то, кроме горя и ярости.

— Быть такого не может. Лотесса никогда бы такого не сказала.

— Правда?

Его голос был тихим. Почти ласковым. И от этой ласки мне стало ещё страшнее, чем от его криков.

— Правда! — с уверенностью заявила я.

— Тогда почему она так вас ненавидела? Она часто жаловалась на вас, на то, как вы лишали ее еды, заставляли спать без ужина, били за любую провинность.