Книга Прошлые жизни Евы, страница 62 – Инесса Мизер

У Михаила, скулы были напряжены, на висках вздулись жилы, в глазах — ледяная, выверенная сосредоточенность. Рога бесов вспыхивали багровым отблеском, когда луч от клинка попадал на них — они становились похожи на обугленную кору. Хвосты рассекали воздух с хлопками, похожими на щелчки кнутов, и каждый такой хлопок рождает в комнате мини-вихрь, который срывает с полок предметы и закручивает их в безумный хоровод. Десант Михаила отвечал без суеты — отработанными, чёткими движениями. Первый боец сделал шаг вперёд, поднимая клинок: тот вспыхивает неярким, но пронзительно чистым светом, сталь встречается с тьмой, и от точки соприкосновения расходится волна света на несколько метров. Десант ждал именно этого момента. Тот самый синхронизированный ритм, выверенный до миллисекунды рывок. По команде, которую даже не нужно было произносить вслух, бойцы одновременно сделали шаг внутрь круга, смыкая строй так плотно, что между ними не проскользнуть ни тени, ни шёпоту. Мойдодыр, поднял клинок вертикально вверх — не для удара, а как проводник. На долю секунды в комнате повисает звенящая пауза: бесы застывают, будто наткнувшись на невидимую стену, их движения становятся дёргаными, как у сломанных марионеток. Их глаза, горящие пустотой с огненной каймой, на миг расширяются — и в этом миге читается то, чего они боятся больше всего: ясность.

Клинок вспыхивает. Не пламенем — светом, который не греет, а режет. Он бьёт из острия ослепительным лучом, расходясь по кругу концентрическими волнами, и каждая такая волна действует как лезвие, она рассекает текучую тьму, заставляя бесов распадаться на лоскуты мрака, которые тут же съёживаются, скукоживаются, будто их втягивают обратно в трещины мироздания. Михаил понимает, что его товарищи теперь справиться и без него. Они знают что делать. Он подошёл к Еве, та лежала без сознания, бледная до прозрачности, будто вся жизнь ушла на то, чтобы держать внутри ту хрупкую, упрямую нить. Едва заметное биение сердца — как далёкий, слабый стук в запертую дверь. Михаил положил руку на живот. Там, под ладонью, есть жизнь: сын жив и держится за маму так крепко, как умеют только те, кто ещё не научился отпускать. Под пальцами Михаила — не просто толчок, а обещание, тихий, упрямый пульс будущего, который не смогли заглушить ни скрежет тьмы, ни звон стали.

Михаил здесь и сейчас — не воин света, не командир десанта. Он просто человек в измятой, пропахшей гарью одежде. Он в человеческом обличии — без ореола, без сияния клинка, без той собранной мощи, что держала строй. Просто мужчина, у которого сейчас нет ни власти, ни силы, кроме одной — единственной: просить. Стоя на коленях у медицинской кушетки, просто шептал — так тихо, что звук почти тонет в остаточной вибрации воздуха, ещё гудящего после схватки:

— Отец мой, не забирай её. Прошу. Оставь её мне. Оставь нам. Я знаю, сколько я взял на себя. Думал, что справлюсь сам, что могу быть стеной. Но сейчас… сейчас мне нужна стена, которая стала крепче моей. Пусть она откроет глаза. Пусть услышит, что я здесь. Что мы здесь.

В отблеске света видно, как дрожат его плечи, когда он снова повторяет, уже не к небу, а к ней, прямо в пространство между ними:

— Останься. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ева!

Михаил закрыл глаза. По щеке всё-таки скатывается одна-единственная капля, но он не вытирает её — будто она тоже часть этой платы, которую он готов отдать.