Книга Прошлые жизни Евы, страница 61 – Инесса Мизер

— Не надо бояться! — Голос Ольги Сергеевны звучал так, будто шёл сразу отовсюду, со всех сторон, даже изнутри головы. — Страх только мешает. Он делает тебя тяжёлой, а тебе сейчас нужно быть лёгкой. Ты же чувствуешь, как стало легко после укола? Как будто тебя почти нет?

Ева хотела сказать «нет», хотела крикнуть «не подходите ко мне», но вместо этого губы сами собой прошептали: "Михаил, ну где же ты…". Слова прозвучало жалко, тоненько, растворилось в этой гулкой тишине.

— Он не придёт, — голос по-прежнему шёл отовсюду, даже изнутри, как будто кто-то шептал прямо в висках. — Он и раньше не приходил, когда было нужно. Ты же помнишь?

Но Ева уже не слышала. Сквозь накатившую дурноту, сквозь ощущение, что её тело то становится невесомым, то наливается свинцом, Ева поняла, что отделяется от тела... Она почувствовала, как её будто вытягивает из собственной кожи — не резко, а медленно, с тягучим сопротивлением, будто она — вязкая смола, и кто-то тянет её вверх, прочь от кушетки, от этого гудящего, вездесущего голоса. Она видела себя со стороны: бледная, с вцепившимися в простыню пальцами, с тёмными кругами под глазами; видела, как по щеке ползёт одинокая слезинка, оставляя за собой влажную дорожку. Ева, висящая где-то под потолком, глядящая на своё тело снизу, заметила, как рядом с ней появилось облачко, маленькое, сформированное, с чистой душой. Оно — лёгкое, дрожащее по краям, будто сотканное из самого первого вдоха, из того самого момента, когда мир ещё не успел ничего тебе пообещать и ничего не успел отнять. Оно тихонько пульсировало — и Ева вдруг поняла, что этот ритм не случайный. Он совпадал с тем звуком, который пробивался сквозь помехи внизу. Тук-тук. Тук-тук. Сердце — одно на двоих.

Ева увидела, как нечто спускается сверху — медленно, будто расталкивая собой этот вязкий, гулкий воздух. Это был ангел — проводник, самый что ни на есть, настоящий. Его крылья были не идеально белыми — скорее цвета рассветного неба, когда солнце ещё не встало, но уже всё розовеет по краям; перья мягко дрожали, и от них шло тихое, тёплое сияние, не слепящее, а такое, от которого внутри потихоньку отпускает напряжение. Он улыбался — не широко, а уголком губ, будто знал про Еву что-то очень хорошее, что она сама пока не разглядела. И в этом взгляде было: «Я пришел за тобой, Ева». Одно его крыло мягко коснулось облачка, и там, где перо задело дрожащие края, вспыхнул крошечный, тёплый огонёк. Облачко не рассыпалось — оно будто вдохнуло и стало чуть плотнее.

Ольга Сергеевна взяла со стола холодные медицинские инструменты — они звякнули едва слышно, как будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Этот короткий, резкий звук прорвался сквозь туманные видения, которые обволакивали Еву, тянул её вверх, в ту лёгкость, где нет ни боли, ни тяжести, ни страха.

Ольга Сергеевна подняла один из инструментов — тот звякнул снова, коротко и сухо. Руки в белых перчатках, хотели выполнить черную работу, они тянулись туда, где и так на волоске держалась жизнь. Врач, на секунду замерла. Её рука с инструментом повисла в воздухе...

И в этот самый момент где-то за стеной раздался громкий, резкий звук — не сирена, не звонок, а что-то среднее между стуком и криком. Дверь дёрнулась, будто кто-то с той стороны навалился на неё всем телом. Медсёстры встрепенулись, их размытые силуэты на секунду стали чёткими, живыми. Дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвался свет, шум, чьи-то резкие, короткие команды. Михаил... Он вбежал первым, бледный, с расстёгнутым наспех пальто, с глазами, в которых было сразу всё: страх, вина, отчаянная надежда. А за ним — «Мойдодыр» и ещё человек пять светлого десанта. Маски были сняты. Дьявольская сущность показала себя во всей красе... превращаясь на ходу и снимая медицинские халаты, бесы вырвались на свободу — стремительные, угловатые, с рогами, рассекающими воздух. Глаза — без зрачков, сплошная тьма с огненной каймой. Их кожа блестела, как мокрая галька в свете молний, а хвосты с крючковатыми концами взметались вверх, оставляя в воздухе дымные росчерки. Они двигались рывками, то застывая на миг, то срываясь в бешеный танец, щёлкая когтями и скалясь в беззвучном хохоте. В каждом жесте сквозила дикая энергия, будто сама тьма обрела форму и теперь жаждала вырваться за пределы комнаты, растекшись по всему миру чёрными потоками. При каждом их прыжке по воздуху расходился запах гари и холодной сырости. Они не издавали криков — лишь тихий, скрежещущий смех, от которого стыла кровь. Десант Михаила приготовился к схватке: ряды сомкнулись, в руках тускло блеснуло освящённое оружие, а воздух вокруг будто уплотнился от сдерживаемой воли и древней молитвы, что текла в мыслях бойцов тихой, стальной рекой. Незримая броня, которую они носили в себе, — знание, что за их спинами остаётся мир, который нельзя отдать тьме. Первый удар прозвучал звоном стали и вспышкой света, способного рассечь даже самую вязкую тень.