Книга Прошлые жизни Евы, страница 42 – Инесса Мизер

— Не надо… Пожалуйста, не надо… — вырвалось у девушки, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как надломленная тростинка.

Она никогда не колдовала — лишь знала травы, умела заваривать настои от лихорадки, помогала женщинам при родах, лечила детей от кашля, собирая душицу и чабрец на прибрежных склонах. Но в тяжёлые времена людям нужен был кто-то, на кого можно свалить вину за шторма и пустые сети, за то, что корабли не возвращаются, а небо всё чаще хмурится. И те, кто раньше приносил ей в благодарность рыбу или куски грубой ткани, теперь отводили глаза или шептали вслед проклятия. И вот сейчас её тащат на костер. Грубые верёвки врезались в запястья, оставляя на коже кровавые борозды, а в ушах всё ещё звенели выкрики, которые когда-то были немыслимы на этом берегу: «Ведьма!», «Она накликала бурю!», «Плата за её зелья — наши жизни!» Девушка пыталась дышать ровно, пыталась удержать в мыслях запах сухих трав, тёплый запах дома, но воздух был пропитан дымом и страхом — чьим-то чужим, но оттого не менее удушающим. Костёр уже складывали у самой кромки моря — словно хотели, чтобы даже пепел её не остался на земле, чтобы волны смыли всякую память о ней. Мужчины сновали туда-сюда, укладывали сырые брёвна, которые будут гореть долго и мучительно, женщины стояли поодаль, пряча лица, а дети, не понимая до конца, что происходит, всё же притихли, почувствовав, как воздух стал тяжёлым и густым, будто перед грозой.

— Я не ведьма, я травница! — снова вырвалось у неё, когда её толкнули к столбу, и голос прозвучал жалко и тонко среди этого грохота чужих решений. — Я только помогала! От лихорадки, от кашля, от боли… Я не звала бурю!

Её привязали к столбу. Кто-то швырнул в костёр охапку хвороста, и первые языки пламени лизнули сырые поленья, выпуская в небо густой, едкий дым. Она зажмурилась, ожидая жара и боли что вот-вот ворвётся в тело и сотрёт всё — и память о тёплых ладонях, которыми она когда-то накладывала компрессы, и запах сушёной мяты, и тихий смех детей, что бегали за ней по прибрежным склонам.

Вдруг она в толпе увидела мужчину, который истошно орал:

— Сжечь её! Ведьма! Она во всём виновата!

Она узнала его, это был Павел, внешне он выглядел немного по-другому, растрепанные волосы, простая льняная рубаха, заправленная в шаровары, грубые башмаки, облепленные прибрежной грязью. Но главное — глаза. Они источали ярость и злобу, они были тёмными, будто затянутыми той самой серой пеленой, что повисла над берегом. В них не осталось ничего от того человека, который вчера на пляже тихо сказал: «Смотри, какая. Словно кусочек луны», — и протянул ей ракушку. В груди у неё что-то оборвалось, будто кто-то резко дёрнул за ту самую ниточку, что ещё связывала её с миром, где люди говорят «спасибо», а не «сжечь». Она всмотрелась в его лицо, и перед глазами промелькнули обрывки другого времени — их разговор у кромки воды, его улыбка, тёплая ладонь рядом. Как он мог так быстро превратиться в часть этой ревущей, жаждущей расправы толпы? Или тот Павел, которого она знала, был лишь миражом, а этот, с перекошенным от ненависти лицом, — настоящий!

— Павел, — позвала она, и голос её прозвучал тихо, но в какой-то миг даже треск сырых дров будто отступил, и в толпе повисла короткая, звенящая пауза. — Посмотри на меня. Ты же знаешь меня. Я не ведьма. Я просто помогаю людям.