Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 96 – Юлий Люцифер

Эррен у двери стал неподвижным.

— Тивен, — сказала я. — Ты не обязан вспоминать сейчас.

— А если само?

Я села напротив него.

Не слишком близко.

— Тогда мы будем идти медленно. Не будем тянуть.

Он смотрел на чешую в своей ладони.

— Я был маленький.

— Да.

— Очень?

— Да.

— Тогда я не должен помнить?

Вопрос был взрослый.

Слишком взрослый для ребенка в рубахе Ярса, с хлебной крошкой на одеяле.

— Не так, как взрослые, — сказала я. — Не целую картину. В таком возрасте чаще остаются запахи, звуки, куски света, ощущение рук, страх. Иногда слова, если их потом повторяли. Память может путать время. Поэтому мы не будем делать из каждого обрывка приговор.

Эррен посмотрел на меня.

Я знала, что он услышал это тоже: не давить, не хвататься за каждое слово как за меч.

Тивен кивнул.

— Я не картинку помню.

— А что?

Он поднес чешую ближе к груди.

— Запах.

В лавке стало тише.

Рута прекратила мешать молоко. Остан остался у задней двери, но повернул голову. Иста сидела у печи, прижимая чашку к губам.

— Какой? — спросила я.

— Цветы. Холодные. Как от нее.

Вирна.

Я не произнесла имя.

— В детской?

Тивен кивнул.

— Не всегда. В ту ночь.

Эррен сделал короткий вдох, но не сказал ни слова.

— Еще? — спросила я.

— Дым. Но не как огонь. Как мокрое.

— Смола?

— Да. И железо.

Он коснулся повязки на шее.

— Сначала не было железа. Потом было.

Я записывала быстро.

Не рядом с ним. На столе, чтобы он видел, что я не прячу. Каждую фразу коротко, без украшений.

Запах холодных цветов. Мокрая смола. Железо появилось после.

— Руки помнишь?

Он закрыл глаза.

— Не лицо. Руки. Светлые. Они держали ткань. Не меня. Ткань.

— Какую ткань?

Он нахмурился.

— У носа.

У меня похолодели пальцы.

Усыпляющая ткань.

Не мои травы на столе, не чашка настоя, не ошибка дозировки. Ткань с составом, которым можно быстро лишить ребенка сознания.

— Запах трав был?

— Горький.

— Мои травы пахли?

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Твои пахнут теплым.

Так просто.

Так неточно для суда.

И так точно для ребенка.

Я не смогла сразу продолжить.

Эррен смотрел на меня. Не просил. Не оправдывался. Просто ждал, пока я смогу вдохнуть.

— Потом? — спросила я.

Тивен опустил глаза.

— Голос.

— Чей?

Он пожал плечом, но сразу сжался, будто ожидал, что неправильный ответ ударит.

— Не знаю.

— Ничего. Скажи, какой.

— Старый. Сухой.

Харвик.

Рута сжала ложку так, что дерево треснуло.

— Что говорил? — спросила я.

— Не все слова. Куски.

— Какие?

Тивен закрыл глаза и начал говорить медленно, с паузами. Не как человек, который рассказывает. Как тот, кто достает из темноты мокрые, скользкие вещи и не знает, какую можно держать в руках.

— “Не окно... потом окно.” Потом... “Тарн...” — Он нахмурился сильнее. — “Тарн придет после.”

Я перестала писать.

Эррен сделал шаг.

И остановился сам.

Тивен открыл глаза.

— Это плохо?

— Нет, — сказала я. Голос вышел тише, чем нужно. — Это важно.

— Я не знаю точно.

— Ты и не должен знать точно.

— Они потом говорили другое.

— Кто?

— Серые. Когда я плакал. Говорили: “Тарн открыла окно. Тарн отдала. Тарн плохая.” А я... — Он замолчал и прижал чешую к груди. — Я не видел тебя.

Я не двигалась.

— Я видел светлые руки. И Харвика.

Эррен произнес очень тихо:

— Ты видел Харвика?

Тивен сразу напрягся.

Я повернулась к Эррену.