Книга Семейные ценности, страница 45 – Арина Арская

— ...то, что год назад я тебе изменила.

Наши руки всё ещё держатся друг за друга.

Я чувствую, как вздрагивают и каменеют пальцы Никиты. Мышцы на его предплечье напрягаются, вздуваются тугим жгутом. Кадык дёргается, а зрачки расширяются, и глаза становятся чужими.

Молчание.

— Что? — наконец хрипло выдавливает он.

— Год назад я тебе изменила, — повторяю я безжизненным, ровным тоном. — Со случайным мужчиной. В ту ночь, когда ты не пришёл на свидание и забыл о том, что я ждала тебя в ресторане. Я была с другим мужчиной. Подвернулся случайно.

Я не стану уточнять, что это был Глеб. Не сейчас.

Пусть Глеб о своих грехах сам признается и рассказывает, если осмелится, а если решит и дальше играть в счастливую семью со своей Веснушкой… Что же, я не имею права ему в этом мешать.

Моя ответственность касается только моей семьи и моего мужа.

Рука Никиты в моей ладони вздрагивает. Он возмущённо, растерянно всхрапывает, как конь, который почуял опасность, но ещё не понял, откуда она исходит.

Отдёргивает ладонь, будто обжёгся, и откидывается на спинку стула. Стул скрипит и немного отъезжает назад по инерции. Ножки царапают кафель.

Никита смотрит на меня широко раскрытыми, немигающими глазами. Не дышит.

Я тем временем беру кусочек шарлотки. Аккуратно, вилкой, перекладываю его на свою тарелку. Самое время для десерта, ведь во рту слишком горько.

Отламываю чайной ложкой маленький кусочек. Отправляю в рот. Яблоки с корицей, мягкое тесто, хрустящая сахарная корочка. Жую медленно, не спуская взгляда с Никиты.

— И раз ты бесконечно любишь меня, — говорю я и проглатываю, — то и примешь то, что Максим не твой сын.

Я делаю глоток остывшего чая. Чай горький — слишком долго заваривался.

Никита резко встаёт. Стул с грохотом опрокидывается на пол. Я поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня в брезгливом ужасе. Его рот приоткрыт, губы дрожат, и на лбу выступает испарина. Он не может вымолвить ни слова, только стоит и смотрит на меня так, будто видит перед собой чудовище.

Жуткое зрелище.

— Не мой? — переспрашивает он сипло. — Не мой сын?

— Не твой, — тихо повторяю я свой приговор.

На самом деле я так и не знаю, чей сын Максим, но я решила сегодня Никиту не только обрадовать новостью о том, что я подлая изменщица и лгунья, но и добить словами о том, что он для Максимки никто.

Он целый год сюсюкал с чужим ребёнком. Это уничтожит его как мужчину. Убьёт его эго. Сотрёт в пыль его самодовольное чувство собственника, его хозяйскую уверенность в том, что жена и дети — это его вещи.

У него не было и нет власти.

Но дело не только в мести. Дело в нём самом.

Во мне ещё теплится маленькая и глупая надежда, что он просто из незрелости и эгоизма изменял мне. Что моя жестокость с моей стороны заставит его переосмыслить всю жизнь. Заставит задуматься, что есть для него любовь и на что он действительно готов ради любви.

Кричать о красивые слова, которые ничего не стоят, может каждый, но не всякий готов принять ошибки другого. Принять уродливую сторону другого. Не испугаться грязи.

Любовь — это всё же не про вкусно пожрать и сладко поспать рядом с тёплой и уютной женой. Любовь — это нечто большее. Любовь — это борьба. Любовь — это перерождение через боль. Любовь — это глубокая метаморфоза души.