Книга Семейные ценности, страница 42 – Арина Арская

Я смотрю на её пальцы на моей ладони. На её нюдовый маникюр с маленькими стразами на мизинцах.

Как же легко мы, женщины, готовы верить мужчинам. Какую бы чушь они ни сказали — мы её проглатываем. Лишь бы он был рядом. Лишь бы не ушёл. Лишь бы любил.

— Он врал тебе, потому что не хотел делать тебе больно, — Оля заглядывает мне в глаза, и в её взгляде я читаю почти материнскую заботу. — Не хотел, чтобы ты считала его предателем, но ты же понимаешь: мужчине в такой ситуации, когда ночами не даёт спать маленький ребёнок, а жена болеет, нужна любовь и нежность. Нужна забота.

Я больше не могу это слушать.

Не потому что мне обидно и больно. Потому что моя прогулка подошла к концу и мне скоро кормить Максима. Какие бы страсти ни кипели вокруг меня, а я должна кормить сына.

Только он сейчас имеет ценность для меня, а с остальными… а с остальными я в очередной раз убедилась, что этот мир уродлив, и я вместе с ним, раз меня не трогает правда об изменах мужа.

Я поднимаюсь со скамьи. Деревянные рейки скрипят подо мной, и Оля отдёргивает руку, будто обжегшись. Смотрит на меня испуганно, растерянно, с надеждой и страхом одновременно.

Я поправляю подол лёгкого платья на бёдрах. Тонкий муслин цвета топлёного молока прилип к вспотевшей коже. Кладу ладони на тёплую пластиковую ручку коляски и мягко подталкиваю её вперёд. Колёса шуршат по асфальту.

Делаю шаг. Оглядываюсь на Олю.

Она сидит на скамейке, и опять тонкие бретельки сползли с обоих плеч, панама совсем съехала набок. Тушь размазана под глазами, и чёрные дорожки тянутся до самого подбородка. Она прижимает к груди скомканную салфетку.

Красивая женщина. Молодая. С настоящей, живой, горячей кровью. и влюбилась в Никиту, у которого и сердца, похоже, нет.

И она правда верит, что я умираю.

— Я тебе не враг, — слабо улыбается Оля.

Я устало вздыхаю и отвечаю:

— Нет, не враг.

Качаю головой и продолжаю:

— Я не вижу в тебе врага, — повторяю я медленно. — И я не держу зла на тебя. Не обижаюсь.

Горько хмыкаю.

— Уж я не та, которая может осуждать тебя и обижаться на тебя, Оля.

Она хмурится. Не понимает. Она смотрит на меня с недоумением.

Конечно, она не понимает. Она ведь не знает, кто я на самом деле. Она не знает про ту ночь под дождём, про машину незнакомца, про мои слёзы, про мои губы на чужих губах. Она видит перед собой больную, несчастную, обманутую жену. Жертву.

А я не жертва.

Я такая же лгунья, как и мой муж.

— Я не знаю, как разрешится вся эта ситуация, — продолжаю я тихо и отрешённо. Голос звучит так, будто я говорю о чём-то далёком, не имеющем ко мне прямого отношения. — Но тебе просто надо набраться терпения, и твоё желание, чтобы наш Никита был только твоим, обязательно исполнится.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Как она подаётся вперёд, как приоткрывает губы, чтобы что-то сказать. Наверное, хочет поблагодарить. Наверное, хочет пообещать, что она позаботится о моих детях. Наверное, хочет сказать, что я очень добрая и великодушная женщина.

Но я уже не слушаю.

Я разворачиваю коляску и иду по дорожке аллеи. Солнце палит макушку. Асфальт под ногами мягкий, чуть податливый от жары. Коляска подпрыгивает на стыках плитки, и Максимка во сне смешно морщит нос.

Я достаю телефон из сумочки. Кожаный ремешок цепляется за подкладку, и я вытягиваю его с лёгким раздражением. Экран вспыхивает. На заставке горит фото Милы и Максимки на дачной веранде. Она держит его на руках, смеётся, а Максимка удивленно смотрит на сестру.