Книга Семейные ценности, страница 39 – Арина Арская

— Я просто гуляю! — выкрикивает она, и я слышу в её голосе слёзы. — Просто гуляю здесь, ясно?! Это общественное место! Что, уже и гулять нельзя?! Чего пристали! Вы меня не знаете, я вас не знаю!

Она делает шаг назад. Её грудь тяжело вздымается, тонкие бретельки маечки сползают с плеч. Панама сбивается набок, и одна прядь густых чёрных волос падает на лицо.

— Вы стояли у моего дома, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя меня всю трясёт. — А теперь вы здесь. Я не дура. Вы следили за мной.

Она молчит. Только дышит тяжело, прерывисто, и по её щеке скатывается слеза. Она оставляет влажный след на смуглой коже, падает на маечку, расплывается тёмным пятном.

И тут я понимаю. Что-то в моём сознании щёлкает, как деталь пазла, вставшая на место. Её паника, её слёзы, её какой-то тоскливый взгляд взгляд на Максимку…

Это не маньячка. Это не мошенница. Это...

— Вы знаете моего мужа? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Она вздрагивает, будто я ударила её, и зажмуривается. По её лицу пробегает судорога: то ли боли, то ли стыда.

Воздух застревает в лёгких. Кровь отливает от лица, и я чувствую, как холодеют пальцы, сжимающие ручку коляски. В висках начинает стучать.

— Вы… любовница Никиты, — говорю я мёртво и ровно, будто я уже всё знала, будто я ждала этого момента целый год.

Она открывает глаза. Сейчас она смотрит на меня без паники, а с каким-то странным, горьким вызовом. Как человек, которому больше нечего терять.

— Да, — шепчет она, и её голос срывается. — Я Оля.

Она называет своё имя так, будто это что-то объясняет. Будто я должна его знать.

Мир вокруг меня замирает. Птицы перестают петь, листья перестают шелестеть, даже солнце будто гаснет на секунду, погружая сквер в серый, безжизненный сумрак.

Глеб не соврал. Он говорил правду. Мой муж изменяет мне.

И вот оно доказательство стоит передо мной в лёгких льняных брюках и маечке на тонких бретельках. С зарёванными глазами и трясущимися руками.

Красивая и такая живая и настоящая в своей боли, что я почти ей сочувствую.

— Зачем вы следили за мной? — спрашиваю я, и мой голос звучит всё так же ровно. — Что вам нужно?

Оля всхлипывает и размазывает слёзы по щекам. Тушь течёт, оставляя чёрные дорожки.

— Я хотела увидеть вас, — выдавливает она и смотрит на меня с отчаянием. — Просто увидеть. Понять…

— Что понять? — я спрашиваю я отстраненно.

— Не знаю, — шепчет Оля, и её голос дрожит. Она всхлипывает. — Но… вы должны знать… Я не злодейка… я Никиту люблю… А он…

— А он?.. — уточняю я.

— Вы должны знать, — Оля перескакивает на другую мысль, — мы можем подружиться…

— Чего? — я медленно моргаю.

— Вы умираете, — Оля шмыгает, — мне так жаль… Но ваш сыночек не останется сиротой, — она делает решительный шаг ко мне, — я его не оставлю… я приму как своего. Я поэтому хотела с тобой познакомиться, а потом испугалась… Рита… Никите сейчас так сложно и больно…

— Никита будет против, — шепчет Оля, — против того, что я решила с тобой встретиться.

Её голос дрожит, срывается на сиплый шёпот. Она нервно теребит край своей маечки. Поправляет лямочку, которая снова соскальзывает с покатого смуглого плеча. Напряжённо косится на коляску.

А в коляске мирно посапывает Максимка. Губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. Маленький, тёплый, ни о чём не догадывается, какие человеческие страсти кипят вокруг него.