Книга Семейные ценности, страница 46 – Арина Арская

Та метаморфоза, которая может простить чужие грехи и которая может даже полюбить чужие грехи.

Способен ли Никита на такую метаморфозу? Будет ли он способен в итоге прийти к той любви, для которой неважно, кто отец Максима?

— Это шутка какая-то, — голос Никиты дрожит и срывается на фальцет. — Рита... Рита, если это так, то это совсем не смешно.

Смотрю на него и молчу. Пусть вглядывается в мои глаза и сам ищет ответ. Я устала врать. Я устала не спать ночами. Я устала бояться правды.

Никита хвастался изменами перед незнакомым мужиком. Никита выдумал сказку о моей смертельной болезни, чтобы удержать любовницу на коротком поводке.

Но сейчас он стоит передо мной с лицом оскорблённого праведника.

Признается ли он сам в своих грехах? Хватит ли у него смелости признать и свою скрытую, тёмную сторону души? Или он предпочтёт сыграть передо мной бессовестно обманутого мужа, который любил и верил, а его предала подлая жена?

— Нет, — тихо отвечаю я. — Это не шутка. Год назад я изменила тебе со случайным мужчиной и родился Максим.

Я сейчас дарю Никите шанс тоже сказать мне правду и покаяться. Позволяю вместе со мной шагнуть вперёд в нашей непростой семейной жизни. Я жду, что он тоже сорвёт маску и покажет уродливый лик изменщика и обманщика.

Никита отступает от меня на два шага. Проводит ладонями по голове, сжимает пальцами короткий седой ёжик. Выдыхает шумно и с присвистом. Отворачивается к окну. Его плечи напряжены, спина прямая, неестественно прямая. Он смотрит перед собой невидящим взглядом в темноту за стеклом.

Я жду минуту.

— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спрашиваю я.

Он медленно поворачивается ко мне. И я вижу, как меняется его лицо. Мышцы перестраиваются, собираются в новую, незнакомую мне маску. В его глазах больше нет любви, нет удовольствия и нет ленивой, сытой радости довольного мужа. Там только ненависть. Только гнев. Только чёрная, клокочущая ярость.

— Ах ты, шлюха, — выдыхает он.

Я едва успеваю поднять со стола чашку с чаем. Его руки хватают край стола, и он с рыком переворачивает его. Тарелки летят на пол и разбиваются с грохотом и звоном. Курица, картофель, салат — всё смешивается в одну безобразную кучу. Шарлотка падает последней, влажно шлёпается на кафель и рассыпается яблочными ошмётками.

Моя наивная надежда, что Никита способен на честный разговор и перерождения, затухает.

— Ах ты, шлюха! — повторяет он криком.

— Тише, — говорю я.

— Тише?! Тише?! — он задыхается от ярости.

Я поднимаюсь со стула. Отхожу в сторону, зажимая чашку в пальцах. Делаю глоток холодного горького чая и не отрываю взгляда от его покрасневшего, искажённого яростью лица. Как же он сейчас уродлив. Как же чудовищно уродлив в своём праведном гневе.

— За что ты так со мной?! — кричит он. — За то, что я тебя любил?! За то, что я ради семьи пахал как не в себя?! За то, что я был тебе верным?! За то, что я тебе верил и слепо обожал?!

— Верным? — переспрашиваю я, и намекаю, что пора бы признать своё фиаско, но он опять игнорирует мои печальные и обречённые интонации.

— Да! Верным! — он бьёт кулаком по груди. — Верным! Вот чем ты мне отплатила за мою любовь, да?! Неблагодарная шалава! Ещё и хотела, чтобы я чужого выродка воспитывал!

— Он не выродок, — тихо говорю я. — Он мой сын.