Книга Чернобыль, любовь моя, страница 55 – Надежда Петренко

Пепси-кола была особым шиком в Зоне, мы ее не достали… А Миша, быстро найдя стакан, плеснул себе спирта, выпил и тихо сказал Володе:

— У меня для тебя новости, и, по-моему, не из тех, что тебе очень понравятся.

Я прислушалась, а Миша продолжал, деликатно еще понизив голос, так как комната была всего одна, выйти некуда:

— Сегодня Григорий получил письмецо… привет из Москвы, так сказать… не догадываешься, о чем речь?

Вовка не догадывался, и Дубашинскому пришлось объяснить, причем чем тише он говорил, тем больше я, естественно, напрягала слух.

— Твоя жена подала на алименты. Григорию письмо передали из отдела кадров, уже распечатанное, естественно; он хотел тебя предупредить, но из-за андреевского аппендицита не успел. Так что готовься по меньшей мере к беседе в парткоме.

«Его жена». Действительно… А я как-то и забыла, что я у него не единственная… жена. Значит, получается, что он приехал в эту гибельную Зону, притащил меня, и компенсацией за риск могли стать хотя бы деньги, но сначала Валенко меня ограбил, а теперь еще Володьку грабит его жена, ведь с Гришиной честностью и с алиментами от его зарплаты останется ровно столько, сколько он раньше зарабатывал в Москве. К тому же неприятности в парткоме гарантированы, они там могут, например, опять натравить на нас милицию, запретить жить вместе… Мысль эта буравчиком впивается мне в мозг, и, пытаясь заглушить отчаяние, я делаю глоток за глотком.

Девяностошестиградусный спирт – штука коварная, он не сразу ударяет в голову. Бодрым шагом дойдя до дома, я взбираюсь на крылечко. Дубашинский стоит внизу, и, чтобы удобней было разговаривать, я присаживаюсь на корточки, стараясь не задеть спиной стенку. Через минуту я понимаю, что встать с корточек уже не смогу никогда.

— Эк тебя достало! Не знаешь, что ли, что спирт догоняет? – улыбается снизу Дубашинский. Улыбка разъезжается по его лицу, вытягивается, расползается… вот уже две улыбки сияют передо мной в тумане, и четыре глаза…

Сообразив, что мне уже не до шуток, добрый человек Миша поднял меня и дотащил до ванной. Когда появился задержавшийся у «академиков» Вовка, я сидела в ванной на полу за запертой дверью и обнимала бледное лицо унитаза: меня неудержимо рвало. Дубашинский ушел. Вовка устроился на кухне – меня поджидать. К тому времени, как я, пошатываясь, выползла из ванной, у него горели глаза: что-то надумал.

— Тебе лучше? Бедная, вот что значит – привычки нет. Ладно, ты посиди, а я… разрублю этот узел! – И Володя устремился в коридор, к телефону, выкрикивая на ходу: – Эту проблему надо решать кардинально! На корню вырубить! Вот сейчас я ей все скажу!..

Я почувствовала недоброе, но что толку? Двигаться, бежать за ним, выяснять, что еще он собирается наворотить, сил не было. Я услышала, как он слегка заплетающимся языком сказал в трубку:

— Привет, я из Чернобыля, из дома… Да, мой дом теперь здесь!.. Слушай, я хотел тебе сказать… нет, лучше я позову кое-кого, ты поговори… – и он яростно замахал мне рукой: подойди, мол, срочно.

Я подползла, больная и обессиленная, он сунул мне трубку… Это была Наталья, его законная жена. О, мой любимый муж, он снова подставил меня, он опять прикрылся мной как щитом! Впрочем, тогда я еще не отдавала себе отчета в этом, не задумывалась о безнравственности его поведения, а бросалась на помощь. Бросалась его спасать, очертя голову… Я объяснилась с Натальей. Оказывается, она не знала, что мой возлюбленный вызвал меня в Зону. Мне-то он говорил, что объявил ей о разрыве и об отъезде со мной. А ей сказал, что уезжает один и будет в Чернобыле, как в самом подходящем для самоанализа месте, в себе разбираться. Иначе говоря, выдал стандартную ложь, которая всегда почему-то кажется чудовищной, когда касается непосредственно тебя. То есть в данном случае Натальи. Поэтому опущу эпитеты и синонимы, которых я от нее наслушалась, то, что я девица легкого поведения, увязавшаяся за женатым мужчиной, было самым мягким из упреков. С полной иллюзией театральности происходящего, усиленной спиртовыми парами, – какой-то нелепый спектакль, где я играю роль, глупую, ну какую дали, – я отвечала предельно вежливо, почти ласково, успокаивала, просила не волноваться, справлялась о здоровье детей.