Онлайн книга «Чернобыль, любовь моя»
|
Таким образом, от науки в Зоне ничего не осталось. По крайней мере, на некоторое время. * * * Блондинка-припятчанка… У нее милые черты лица и очень грустные глаза. Что-то беспомощно-подавленное, тоскливое было в ее облике. — Младшенький мой заболел, кашлял страшно, – продолжала она рассказ. – Да и мы все охрипли. Пошел слух, что надо лечиться йодом. Мы еще в Припяти слышали, что это йод в таблетках, против поражения щитовидки, там его кому-то раздавали, но до нас не дошло. А в селе, естественно, никаких йодовых таблеток в помине не было, так – анекдот просто! – на соседнем дворе две бабки по пузырьку йода проглотили! Получили ожоги слизистой, а до скорой не дозвониться, еще бы – все местные медсанчасти были мобилизованы на борьбу с радиационными поражениями персонала атомной, но мы-то этого тогда не знали… В общем, еле выжили бабульки… Наконец, нас оттуда вывезли, и мы больше никогда не видели наших добрых хозяев, знаем только, что их тоже эвакуировали, но намного позже, через несколько месяцев, и теперь я и думать боюсь, как там они, живы ли, – ведь сколько времени они молоко от своей коровы пили и с огорода ели… У нас, у всей семьи, оказалась увеличена щитовидка, радиационное поражение второй степени, а все, что по анализам крови выяснилось, мы и не знаем толком, у врачей, знаете, хитрый какой-то шифр, ничего не поймешь из записей… Еще, говорят, надо на цезий в желудке провериться, да некогда все… Муж устроился в Киеве на работу, мать, хоть ничего не видит, с детьми, а я все мыкалась там, в этом Киеве, не знала, куда себя деть – все чужое, все не так, как дома, в Припяти… Я так наш город любила! Через несколько месяцев после аварии нам разрешили забрать кое-какие вещи, я приехала – да так и осталась, устроилась уборщицей в ОДиПРО (отдел дозиметрической и противорадиационной обработки), хотя раньше продавщицей работала, техникум торговый закончила… Когда я зашла домой – обмерла: дверь сломана, все ценное унесли, так что и забирать нечего было. Хорошо хоть, машина у нас осталась, а у половины соседей, которые свои машины в Припяти оставили, их угнали… Я вышла из квартиры – и плачу, и плачу, остановиться не могу: восемь лет ведь там прожили, обставлялись, мебель покупали – и ничего не осталось, такое разорение!.. Вышла и больше не возвращалась в квартиру никогда, ведь жить там все равно запрещено. А недавно выхожу с работы и вижу: едет грузовик, а в открытом кузове… мне даже ущипнуть себя захотелось, думала, привиделось: мой сервант! «Стой, – кричу, – стой!!!» Да куда там! Только пылью меня обдал. Заявить в милицию? Заявила я, а толку? Милиция сама и ворует, ведь район обнесен колючей проволокой, въезд туда закрыт, только милиция и может проехать… Бывает, конечно, мародеры пробираются, но редко, а в основном – «официальные лица», у кого спецдопуск… Прервав рассказ, она потянулась за спиртом. Все молчали. В это время открылась дверь и вошел Миша Дубашинский, радиационный химик, который тоже работал в Вовкином отделе, только в другой лаборатории. Дубашинский, маленький, рыжий, типичный еврей, мне с первой минуты знакомства понравился своим нееврейским оптимизмом и еврейским чувством юмора. — Привет, неплохо устроились, «Арагви» в Зоне! Хоть бы дверь заперли, а то дождетесь, менты зайдут с проверкой… Что пьем? Чернобыльское игристое? – так он называл спирт пополам с пепси-колой. |