Онлайн книга «Чернобыль, любовь моя»
|
Компания не возвращалась. Мы стали надеяться, что в них проснулось что-то человеческое… Чтобы развеяться, смутно припомнив советы родителей, я вымыла коридор, отчистила от слоя грязи ванну и залезла под душ. И тут сквозь шум воды я услышала резкий и долгий, жутковато долгий звонок во входную дверь. Из коридора понеслись голоса; один из них был Володин, срывающийся, дрожащий от ярости. Потом мой муж стал рваться ко мне: — Выходи, здесь милиция, они требуют, чтобы ты вышла немедленно. Крючок на двери ванной был хлипенький, он уже почти вылетел от ударов. Я выскочила из-под душа: — Володька! Успокойся. Я сейчас выйду. Пока я одевалась, мой муж продолжал беседу с ментами, потом опять подскочил к двери: — Я побегу к Андрееву, туда-обратно. Может быть, он найдет кого-нибудь, кто мог бы нас приютить на ночь. А ты оденься и собери вещи. Времени, между прочим, было уже около одиннадцати; я подумала, что беспокоить так поздно Андреева очень неудобно – ему, как и моему мужу, и мне, да и всем в Зоне, завтра к восьми на работу… Когда я вышла из ванной, в квартире не было ни ментов, ни Володи. Я быстро прошла в комнату, надела свою единственную, припасенную на торжественный случай, полупрозрачную югославскую ночную рубашку и легла в постель. В голове у меня созрел план сопротивления… Через несколько минут вбежал Володя – весь в грязи, совершенно мокрый и заведенный донельзя. — Зачем ты легла?! Они все равно сегодня от нас не отстанут! — Вовка, посуди сам: нам некуда идти. Тем более я из душа и под дождем немедленно простужусь, если мы будем бегать всю ночь по Чернобылю в поисках приюта… В этот момент наша дверь была выбита ударом чьей-то мускулистой ноги. Моему взору предстала картина, действительно поражающая воображение. На пороге стояли два милиционера, лейтенант и сержант, в полной боевой готовности, с дубинками и пистолетами, и несколько здоровых мужиков из совета общежития, как мне показалось, с засученными рукавами. При виде меня, лежащей в постели, в рядах блюстителей чернобыльского порядка возникло легкое замешательство. Первым нашелся лейтенант: — Даю вам одну минуту, чтобы одеться и выйти с вещами. Был он смугл лицом и говорил с сильным кавказским акцентом. Я подскочила на постели, буквально чуть не взвилась к потолку: — И вы можете говорить такое в одиннадцать часов ночи женщине, которая мирно лежит в постели, которая ничего плохого не сделала, не украла, не убила, а просто хочет отдохнуть перед трудовым днем – а вы хотите выкинуть ее на улицу под дождь – и где, где?! В зоне бедствия, в зоне высокой радиации, в зоне, где все должны помогать друг другу, в зоне… – я захлебываюсь от возмущения. Они тупо провожают глазами мою ночную рубашку. Потом, в некоторой нерешительности, обращаются за помощью к Володе: — Скажите ей… Но дар речи возвращается ко мне, и я не даю им закончить: — Да вы соображаете, что делаете?! Вы же фашисты, нет, вы – хуже фашистов! Лейтенант обижается. — Вот я тебе сейчас покажу фашистов! – Делает шаг ко мне, хватает за руку и пытается вытащить из постели. Я вырываюсь, Володя бросается мне на помощь, положение становится критическим… И тут меня разбивает… не знаю, что именно, наверное эпилептический припадок: я бьюсь в конвульсиях, задыхаюсь, ору страшно, но неразборчиво и, наконец, падаю без сознания в глубоком обмороке. Вовка в ужасе, он тоже мечется, кричит и стонет, как раненый зверь. |