Онлайн книга «Чернобыль, любовь моя»
|
— Не давала, представляешь? Ну, конечно, он разозлился. И давай ей угрожать, типа уволю, премии лишу… А она написала на него жалобу в партком. И муж там ей стал помогать, в общем, шуму наделали. У парткома не получилось по-тихому дело замять, пришлось назначать собрание. Нас всех туда вызвали, и одна моя знакомая протокол вела. Но я тогда была с Леной на одной вахте и не хотела идти на это собрание, потому что Лена была мне вроде как подругой. Вот я и уволилась быстренько. А все остальные подтвердили, что ничего такого не было, что Лена с мужем все придумали и шефа оговорили. Ну, постановили на собрании Лену уволить… Мне потом эта моя знакомая протокол показывала. Мне вдруг вспомнились странный взгляд и недоговоренная фраза Ани Катанской на моей первой вахте. Так вот почему она мне не сказала, по какой причине все девушки раньше жили здесь, а теперь ночуют в общежитии и только днем заходят… — Ир, и ты после всего этого вернулась в Зону? — А что делать? Вон Лена торчит теперь в Иванкове со своим мужем: ни денег, ни работы нормальной… А у нас тут – мечта прям! Мужики все свободные – жен-то они дома оставили… И зарплату хорошую платят, и сидим в хоромах… * * * — Ну все, старуха, ты здесь больше не обретаешься. Будешь теперь процветать на своей радиостанции, – ухмылялся шеф, запуская, как всегда, дым в потолок. – А ко мне сейчас придет наш вождь для приватного просмотра кинопродукции. Он сидел, обставленный бутылочками «Боржоми» и обложенный блоками «Честерфильда», и лениво выбирал видеокассету из большой коробки, которая время от времени появлялась неизвестно откуда. Я окинула взглядом эту картину и вдруг ужаснулась безнравственности его любимого выражения. Выражения, к которому он нас уже давно приучил, которое мы перестали замечать… Процветание. Оно было религией, смыслом жизни, богом Валенко в Зоне. Слово, по-видимому, пущенное не им, а «вождем» – старшим товарищем и другом, генеральным директором ПО «Комбинат». Это слово было так явно написано на сияющем самодовольном лице «мистера Валенко» (как, впрочем, и его покровителя, в чем я начала убеждаться), что только я со своим отсутствием жизненного опыта могла поначалу иметь сомнения по этому поводу. Впрочем, откуда мне тогда, сто лет… то есть пять месяцев назад было знать, что это такое – «процветание» на фоне чернобыльской беды? Какие грандиозные по своей безнравственности масштабы, какие уродливые формы может принимать это чудище! — Что стоишь, как громом пораженная? Привидение узрела? — Да нет, Александр Михалыч, просто хотела попрощаться… — Соскучишься – заходи в гости, наши все тут остаются, куда они без меня! – расплылся шеф в довольной улыбке. Соскучусь? По нашим сотрудникам? Ну уж нет. Все эти мужики, приехавшие в Зону без баб за неимением таковых, были голодные и злые. Как Троицкий, который сначала намекал на ухаживание, а потом орал мне, бешено вращая единственным глазом: «Тебе хорошо, ты пришла домой, нацеловалась со своим Вовой и сняла стресс, а нам всем тут каково?!» Все наши гуманитарии, журналисты и переводчики, были затравлены осознанием опасности, затравлены обязательным присутствием в отделе по десять часов в сутки, затравлены, наконец, великим и ужасным шефом, который держал их в черном теле, измывался, хамил и орал, как хотел, несмотря на то что многие из них были в полтора раза его старше. И в таком состоянии их поддерживала столовая Правительственной комиссии и эти странные синекуры – должности инженеров в отделе с окладами по высшим расценкам и с полным узаконенным правом ровно ничего целыми днями не делать. При этом не надо забывать, что в чернобыльском варианте оклады измерялись в четырехзначных цифрах… Но все они тем не менее боялись. Боялись дурным, склочным ужасом, как припадочные бабы, двух вещей: радиации и потери своего места. Как можно было собрать в отделе такой букет сгнивших цветочков – это для меня оставалось загадкой. Хотя, наверное, в этом проявился особый талант шефа. С другой стороны, теми, кто изначально не был гнилью, Валенко занимался с присущим ему изощренным коварством: настраивал друг против друга, унижал при всех, рассказывал за спиной небылицы, чтобы вызвать зависть, недоверие, ненависть коллег. Шефу нельзя было отказать во владении искусством манипулировать людьми и портить им жизнь. |