Книга Чернобыль, любовь моя, страница 115 – Надежда Петренко

* * *

Но я-то, кажется, наконец сбежала: покинула свою почти уже родную телетайпную навсегда. На дворе было 13 января, самый последний день старого года, и ночью наступал окончательный Новый год. Почему-то я всегда считала, что период между первым и тринадцатым – переходный, и только в ночь на 14-е новый год наступает по-настоящему.

Конечно же, старый Новый год справляли у Жоры.

Собралась вся наша коммуна. Хотя Жора предупреждал, что к ночи может быть рейд милиции, но, скорее всего, не у нас, менты уже заходили к нему часов в восемь и больше вроде бы не должны были появиться… Решили рискнуть – надо же отметить начало 1988 года вместе! Нам с Володей в этот раз удалось провезти через КПП целых две бутылки коньяка, которые я прятала от любимого уже пять дней, чтобы триумфально выставить на Жорином столе. Женя тоже привез коньяк, он весело распахивал куртку и демонстрировал внутренние карманы на пуговицах, в которые были засунуты плоские фляги. Мы с Галочкой под неусыпным оком хозяина дома («Тарелки берите здесь, фарфоровые! И рюмки, рюмочки, а не стаканы!») накрыли праздничный стол, все радостно устроились за ним, разлили коньяк по рюмочкам… И тут на столе появились снимки. Черно-белая серия о Зоне. Снимки были удивительные, совершенно непохожие на официальную фотохронику. Это была фотохроника настоящей Зоны, ее жизни, ее настроения, честная, полная, невероятно талантливо схваченная чьим-то фотоаппаратом. Жора показывал, а у нас открылись рты. Я, придя наконец в себя, потребовала у довольного Жоры, чтобы он указал нам автора.

— Да он тут, сидит и молчит скромненько, как всегда, – Жора выдержал эффектную паузу и указал на сидящего в дальнем конце стола Юру.

Я уже видела его в прошлый раз и знала, что он приехал за Жорой, что он фотограф, но не подозревала, насколько его взгляд, его видение глубоки и оригинальны и насколько его фотографии отличаются от всего, что уже было снято здесь.

Длинные черные с проседью волосы и борода, насмешливые глаза, неторопливые движения – Юра Косин выглядел случайно забредшим к нам века из пятнадцатого менестрелем. Рядом с ним сидела миловидная девушка, а за ее спиной стояла зачехленная гитара.

— А это Евгения Полякова, можно просто Женя. Она певица и бард, – продолжал конферанс Жора. – Жень, споешь нам?

Зажгли свечи («Только не четное количество», – попросила Женя), она достала гитару и запела – так выразительно, так удивительно вдохновенно, что у меня перехватило дыхание. Это был Мирзаян, бард, которого я не знала и никогда еще не слышала, но песня его «В паводок» как будто была написана о Зоне: «…облупилась кирпичная кладка, сгнил настил до последней доски. Посреди мирового порядка нет тоскливее здешней тоски. Оглянусь на эту ничтожную участь, нареченную жизнью моей…» Что за наваждение! Слезы потекли у меня по щекам, я никак не могла их удержать – а ведь вроде бы все было так хорошо и весело… Ко мне подсел Женя Зеленюк с салфеткой. Тем более что Вовка, увлеченный разговором с Дубашинским – они завелись о науке и, похоже, договаривались снова лететь над Зоной на вертолете, – моего состояния опять не заметил. Я быстро вытерла салфеткой лицо, Женя участливо и как-то нежно смотрел на меня.

— И зачем тебя сюда занесло? Сидела бы в Москве и печатала бы свои интервью со знаменитостями.