Книга Хороший братец – мертвый братец, страница 133 – Владимир Медведев

— На Кочерге?! – уставился Иван на старого приятеля: верить или не верить.

— На ком же еще?

— На колдунье?!

— Не смеши, Ваня, людей. Какая из Меланьи колдунья! Она и смолоду не то что колдовать, беду на бобах развести не умела. А нынче вовсе из ума выжила.

— Жди, выживет она! Бабе моей яйца меченые всучила.

Посмотрел Макарыч подозрительно на Ивана и спросил:

— Вань, ты их, часом, не глотал?

Ивана в жар бросило:

— Как можно!

— Я-то помню… Небось жену новую завел, и зачесалось перед ней побахвалиться.

— Давно оставил, – сказал Иван. – Устарел в такие игры играть.

Покачал Макарыч головой. Сенька первач по стаканам разлил. Сели.

— Ну, будем.

Отпил Иван вина, стакан на стол поставил:

— Вкус неприятный. Ты, Петя, как гнал? Из чего?

Макарыч на него воззрился.

— Как обычно. И вкус обычный.

Пришлось Ивану выкручиваться, чтобы себя не выдать:

— Видать, не пошла.

— А ты грибками закуси, – предложил Макарыч. – Серега, племяш, с утра сбегал, набрал, да сам и пожарил.

Попробовал Иван грибков. Хороши! И, главное, вкус отвратный во рту перебили. Он и навалился на грибную закуску. Гриб – не яйцо, его сразу видно, съедобный он или поганка.

А Макарыч все о своем, об яйцах, толкует. Начал косвенно:

— Володя, ты деда Василия помнишь?

— Он меня обучил на живца ловить, – угрюмо сообщил Володя.

— А меня яйца распознавать, – сказал Макарыч. – Мы-то еще малые были, а он уж в годах. «Смотри, – говорит, – Петька, вот яйцо гладкое. Это значит, в нем либо нет ничего, либо икринка в рост еще не пошла. А у этого скорлупа шероховатая. Первый, – говорит, – признак, что большой кочеток его пометил». Я таращусь, разницы не замечаю. «Ты лучше гляди. Видишь, блеска нету». Пригляделся я: вроде нет. «То-то, – дед говорит, – в огонь его… А вот это, – говорит, – потемнее других. Различаешь? Это оттого, что в нем малого кочетка икра».

— Яйца всегда разные, – сказал Сенька авторитетно. – Недолго и ошибиться.

— О том и речь. Навык иметь надо и чувство особое. А деда Василия только что из лагерей на волю отпустили. С каких-то рудников, где он плодовитость свою потерял. Мужик еще крепкий, а насчет того дела худо… Сошелся он тогда с Ефросиньей Кленовой, вот и захотел силу поправить… Перебрал Василий яиц десятка с два. Вертел и так и сяк, сравнивал, выбрал наконец одно: «Вот это наверняка». И стал над яйцом шептать…

— Что шептал-то, помнишь? – спросил Сенька.

— Как не помнить.

— Скажешь?

— Можно, – согласился Макарыч, посмотрел со значением на Ивана и произнес:

Иван заговор про себя пару раз повторил, чтобы не забыть, а Макарыч меж тем повествовал:

— «Если слова не сказать, – дед поясняет, – то кочеток такую силу наберет, что с ним не совладать». Пошептал, надбил яйцо и сырым выпил.

— Ну и что?! – не терпелось Сеньке.

— Ничего. Я за ним по пятам хожу, жду, что будет. Дед на сенокос – и я тут же верчусь. Дед вечером на Мокрое – и я на озеро… День прошел. Ничего не происходит. Два, три… Василий будто и не пил яйца. А жил он напротив нас, по ту сторону улицы. Дело было летом, я спал на сеновале. Сон молодой, а все равно разбудило что-то. Визг, будто свинью режут. Я – вниз, во двор… Слышу, кричат в доме Василия. Да так жутко, словно и не люди… Отец мой на крыльцо выскочил, мать… Стоят, робеют, не знают, что делать. И тут будто что взорвалось в Васильевом доме. Полыхнуло. Стекла в окнах высадило, и оттуда – пламя. Народ очнулся, с ведрами сбежался… Горящей-то избы не спасти, соседние дома поливают. Обошлось. Потом уже, когда дедов дом догорел дотла, стали смотреть. Удивительно, ни косточки не нашли. У Василия челюсть была железная – зубы на руднике выпали, – и той не осталось… Я об яйцах никому ни слова. «Ошибся, должно быть, дед, – думаю. – Не различил примет и на большого кочета нарвался. Или с малым не совладал…»