Книга Амурские волки, страница 172 – Коллектив авторов

— Стреляют!

— Убили!

И толпа в паническом ужасе рассыпалась по берегу. Около конвоя не осталось ни души. Но выстрелом никого не задело. Пуля пошла вверх именно потому, что солдат споткнулся на крутом подъеме.

— Шагай веселей! – крикнул пристав.

Конвой почти бегом прошел бульвар и мимо гауптвахты направился на главную улицу. Через пять минут толпа опомнилась, но уже было поздно. Конвой с арестантом далеко ушел вперед. Да и настроение толпы изменилось. Интерес к поджигателю упал. Все подшучивали друг над другом:

— Здорово ты рысаком бегаешь!

— Да и у тебя хорошо полы раздувались.

— А Митька! Через загородку так и перелетел!

— Как птица.

— Перелетишь! – смеялся и сам Митька.

— А поджигатель-то где же? Упустили?

— Хватился!

— Они уже по Большой шагают.

— Ну и черт с ним.

— Домой пора.

И толпа понемногу стала расходиться. А конвой в это время вводил арестанта в камеру следователя. Хулиганова провели в отдельную комнату, где он и остался вместе с конвойными, пока следователь знакомился с протоколом дознания инспектора судоходства.

Хулиганов сел на грязную лавку и задумался. Первый раз в жизни он оглянулся на свое прошлое. И все в этом прошлом оказалось как бы ненужным и малопонятным самому Хулиганову.

«Зачем я убил отца? Старик был безобидный, хороший и детей любил, не притеснял, как другие. А зачем мне нужно было поджигать этот пароход? Нуждался разве я в чем-нибудь? Большого богатства не было, но и нужды ни в чем не было. Жить бы да жить! Тихо, смирно, по-хорошему. И прожил бы так весь век. А теперь вот все плюют в лицо. А там тюрьма, каторга, цепи. Зачем все это я сделал? До чего довел себя?»

Теперь, когда настал момент расплаты, ему уже непонятна стала та жажда наживы, которая тянула его от одного преступления к другому. Деньги, пред которыми он прежде преклонялся и которые ставил выше всего, теперь потеряли свою цену. Хулиганов почувствовал, что никакими деньгами нельзя окупить тех страданий, которые ему пришлось вынести за последние сутки.

«А впереди-то что еще меня ожидает? – с ужасом думал он. – Тюрьма, каторга!» Кажется, все бы отдал, чтобы уничтожить все случившееся. Так сделать, чтобы ничего этого как будто и не было.

— Хулиганов! – позвал рассыльный следователя.

Владимир встал с лавки.

— К следователю иди!

У Хулиганова упало сердце, и он весь как бы сжался. Инстинктивно он почувствовал, что вот сейчас его преступление будет записано на казенную бумагу и уж после этого не будет возврата к жизни свободного человека. Он весь будет во власти этой казенной бумаги, пока не получит возмездие в полной мере. И пред глазами его встала мрачная тюрьма с темными дырами вместо окон, толпа серых арестантских фигур, желтых, изможденных, каких-то тусклых, и между ними он, Владимир Хулиганов, такой же серый, тусклый, безнадежно подавленный, в кандалах. Картина эта была так близка и реальна, что Хулиганов почувствовал даже тяжесть кандалов на ногах и на вторичный окрик рассыльного тяжело встал со скамьи и пошел, широко расставляя ноги, как это делают кандальные каторжники. Перед глазами у него носились желтые круги, и он почти ничего не видел, когда вошел в камеру следователя, и впоследствии, уже в тюрьме, никак не мог вспомнить, каков из себя следователь: блондин, брюнет, тоненький, толстый?