Книга Амурские волки, страница 126 – Коллектив авторов

— Придется пока оставить, – спокойно ответил молодой Покосов.

— Как же это? Почему оставить? Ведь он разорит нас этой распиской!

— А ничего не поделаешь. Все равно, если бы мы сейчас пошли туда, из этого ничего не выйдет.

— Почему это?

— А потому, что их там теперь уже нет.

— Как нет? Куда они девались?

— Да следом за нами идут.

— За нами?

— Конечно. Вот увидишь, к утру они на станке будут… Трогай-ка лошадей-то! Что попусту останавливаться. Еще нагонят да подумают, что их дожидаемся со злым умыслом. Беда может случиться.

Степан боязливо оглянулся на тайгу и погнал лошадей. Ему уж чудилось, что Лесной Дед тут у него за спиной и наводит на него ружье.

— Н-но, вы! – нахлестывал он лошадей.

Водворилось молчание.

— Что-то скажет дедушка Василий Алексеевич? – через полчаса проговорил молодой Покосов, иронически поглядывая на Степана.

Степан вздохнул и почесал в затылке. Ему тотчас представилась сцена объяснения с отцом. Старик смотрит на него с глубоким презрением и говорит:

— Дурак ты, дурак! Жаден, как волк, а глуп, как самая глупая баба.

И нечего было на это говорить. Все так позорно и глупо вышло, что не было никаких оправданий.

«Главное, эта расписка! – думал Степан. – И себе, и отцу завязал голову этой распиской. И не развяжешься теперь…»

Еще через час они были уже на станке и, поужинавши, легли спать. А на заре послышался стук в окно и голос Лесного Деда:

— Эй, хозяин! Отопри!

Хозяин станка долго возился, кряхтел, чесал затылок и поясницу, но наконец оделся и вышел на двор.

— Что я вам говорил! – тихо проговорил Покосов. – Нет, не вам с ним бороться. Лучше оставьте его в покое: он вперед знает, о чем и как вы думать будете.

В избу вошли Лесной Дед и Никита.

На другой день Балюшевич был у Алехина. Входил он в дом с некоторым беспокойством и даже запасся револьвером на всякий случай: «Кто их знает? А вдруг ему все известно и он вздумает расправиться с „погубителем“ дочери, расправиться по-своему, по-мужичьи, с переломом костей, с битьем до полусмерти!»

«Мужики ведь они! – презрительно думал Балюшевич. – С ними всего можно ожидать».

Но «мужик» встретил его без тени неприязни. Старик ничего не знал о несчастье Марфы. От него тщательно скрывали все, так как знали, что гнев его обрушится не на одну Марфу, а на всех, кто обязан был следить за поведением девицы и предупредить «падение».

— Пойдет такой погром, что и дома не скажешься! – говорили между собой женщины. – Уж лучше молчать. Авось Господь пронесет беду!

А когда Марфа передала свой разговор с доктором, то женщины и совсем успокоились. Они приняли все за чистую монету и искренно радовались за Марфу и за себя.

— Ну и слава Богу! – чуть не целый день твердила старуха-нянька. – Ты уж теперь смотри больше чтобы ни-ни! Побаловалась, да и будет!

Марфа только улыбалась на эти речи. Ее нисколько не пугала предстоящая операция. Ей только хотелось, чтобы все это скорее кончилось. А о дальнейшем она не думала.

Ее одно несколько только беспокоило: «Что за письмо вчера послал отец Балюшевичу? Деловое что-нибудь? – думала Марфа. – Или узнал что-нибудь о нас?»

Поэтому она с самого утра прислушивалась ко всякому стуку колес у подъезда и постоянно подбегала к окну.

Балюшевич подъехал ровно в двенадцать часов дня. Марфа сразу определила, что он тоже несколько волнуется. Она заметила даже, что, входя в подъезд, Балюшевич невольным жестом тронул правой рукой боковой карман смокинга.