Книга Белые розы Равенсберга, страница 102 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

И Зигрид удалилась.

Часа через два в ее дверь постучались, и князь Хохвальд вступил в ее уютную комнатку, где она сидела у балконной двери с книгой в руке.

— Я пришел сказать тебе, что Ирис полностью оправилась, – любезно заговорил он. – Мы со всеми другими договорились сегодня после обеда выйти в море на яхте. Моя сестра помнит, как в юности совершала подобную вылазку на один из маленьких островов – там в своего рода священной роще можно выпить чая, и ради Ольги мы хотим сегодня повторить путешествие. Ты хорошо переносишь качку?

— Вполне. Это будет очень мило, – ответила Зигрид.

— Надеюсь. Погода великолепная, море как зеркало, и лишь свежий юго-западный бриз. Морской воздух пойдет на пользу и тебе, и Ирис, он укрепит ваши нервы. Как ты себя чувствуешь?

— О, спасибо, хорошо, – пробормотала Зигрид. – Это же были всего лишь ужас и тревога, когда Ирис вдруг упала…

— Я знаю, – ласково прервал ее Хохвальд. – Что ж, теперь мы прочитали письмо твоего отца, в нем он рекомендует уничтожить содержимое коробки, и я взял на себя исполнение этой рекомендации для Ирис. Но что с тобой? – перебил он себя, когда поднявшаяся на ноги Зигрид на мгновение спрятала лицо в носовой платок.

— Ничего, – ответила она вяло. – Всего лишь жара – не стоило открывать балконную дверь, когда солнце так печет.

— Да, лучше этого избегать, – согласился князь и потом продолжил: – Уничтожать драгоценности Ирис сочла неправильным и с неизменно присущим ей благородством пожелала брошь, браслеты и кольца пустить на дела милосердия. И тут я мог с ней только согласиться. Однако к тебе, Зигрид, я пришел не из-за того! Я пришел потому, что сегодня судил о тебе несправедливо.

— Ты? Несправедливо обо мне судил? – растерянно переспросила Зигрид.

— Да. Сначала я заподозрил, что ты снова загипнотизировала Ирис… Постыдное подозрение, и как показали твои слезы и забота об Ирис – даже и недостойное. Но так как я убежден, что вовсе не унизительно, а наоборот – честь требует признавать собственную неправоту… Вот я и явился к тебе сказать, что очень сожалею о своих подозрениях. Более того, сегодняшний твой испуг и беспокойство об Ирис избавили меня от ужасного ощущения, что ты любишь свою сестру меньше, чем прежде. Не в твоей натуре выражать свои эмоции, и мы должны с этим считаться. Так что – наша добрая сестра навсегда!

И с настоящей сердечностью Хохвальд сжал холодную как лед руку Зигрид и наклонился поцеловать ее в лоб. Тут с ней приключилось что-то вроде головокружения – она пошатнулась, и князю пришлось ее удержать. И потом она подняла на него глаза с выражением какой-то неописуемой боли в обычно холодных глазах.

— Имей ко мне немного сочувствия и терпения, – сказала она тихо, – я так одинока и лишена любви…

— У нас – никогда, – ответил Хохвальд сердечно, склонился и в подтверждение коснулся губами ее губ – самым братским поцелуем. Потом он проводил ее обратно к креслу, кивнул ей и отправился дальше по своим делам.

Когда его шаги стихли, Зигрид подлетела к двери, заперла ее изнутри и с глухим криком бросилась на пол, где и осталась лежать, как громом пораженная, закрыв лицо руками, ее тело содрогалось в конвульсивных всхлипах. Только первый удар в тамтам, раздавшийся внизу, в холле, заставил ее подняться; она встала и подошла к большому зеркалу, которое с ужасающей отчетливостью отразило ее бледное искаженное лицо.