Книга Восхождение Плотника. Том 4, страница 40 – Антон Панарин

— Если потребуется я в вашу защиту выступлю, так как вины вашей в том нет. Даже те кто жили с Микулой бок о бок не знали о его вероисповедании. Судя по тому что староста убил своих же внуков, не знали даже родичи. По крайней мере о Чернобоге. Про махинации думаю не то что догадывались, а даже участвовали в них.

Данила хмуро кивнул, принимая аргумент, но по лицу было видно что утешение вышло слабое. Данила покачал головой и провёл ладонью по лицу тяжело вздохнув.

В этот момент к нам начали подтягиваться деревенские. Сначала один, потом ещё двое, потом целая толпа. Мужики стояли со снятыми шапками, бабы жались друг к другу. Кто-то всхлипывал, кто-то просто молча смотрел на приказчика, ожидая невесть чего. Весть о том, что приехал боярский человек, разнеслась по деревне за считанные минуты.

Первым подошёл Григорий, Анфискин отец. Рыбак мял шапку в руках и выглядел так, будто не спал трое суток, хотя вероятнее всего так оно и было.

— Ваше благородие, — начал он и голос его подрагивал. — Микула мне семь лет назад одолжил четыре золотых на починку лодки. Вернул я всё до копейки, а расписку он так и не отдал. Грозился, что заберёт дом и дочку на улицу выгонит, ежели я хоть слово поперёк вякну.

Данила достал из-за пояса свёрнутую в трубку берестяную тетрадь и вытащил из сумки чернильницу с пером.

— Имя, сумма, год. Говори чётко, я записываю.

Григорий не успел договорить, как из толпы вышла дородная тётка с красными от слёз глазами.

— Меня Микула заставил два года бесплатно ему стирку делать, потому что муж мой задолжал ему золотой за зерно. Муж помер, долг я отработала втрое, а расписка так и осталась у старосты. Грозился что если не буду стирать, то сынка моего в тюрьму за воровство сошлёт, хотя мой Ванечка никогда ничего не крал!

За ней вышел хромой мужичок из дальних дворов:

— У меня десять серебряников висело с позапрошлой зимы. Отдал с процентами, аж пятнадцать заплатил, а бумажку Микула спрятал и грозил что припомнит, ежели что.

Один за другим деревенские выходили из толпы и рассказывали свои истории. Данила записывал, изредка задавая уточняющие вопросы, и лицо его мрачнело с каждым новым свидетельством. Через полчаса перед ним выстроилась очередь в два десятка человек, и каждый нёс свою обиду, копившуюся годами под гнётом козлобородого старосты.

Я стоял в стороне и слушал. Некоторые истории я знал, о других слышал впервые. Микула оказался ещё большей сволочью, чем я предполагал. Даже снасильничал одну из деревенских баб и заставил молчать.

Когда последний жалобщик договорил, Данила убрал тетрадь и обвёл деревенских тяжёлым взглядом.

— Значит так, — голос его прозвучал по-военному чётко, и толпа разом притихла. — Именем боярина Воротынского объявляю следующее. Всё имущество Микулы, нажитое путём казнокрадства и вымогательства, подлежит описи и конфискации в пользу боярской казны. Все долговые расписки старосты считаются ничтожными. Родичи Микулы, сожительствовавшие с ним под одной крышей и пользовавшиеся краденым, лишаются собственности и подлежат выдворению из деревни. Дом старосты и надворные постройки переходят в общинное владение.

По толпе прокатился гул. Кто-то охнул, кто-то взмолился, а кузнец, отец Громилы, побелел и отступил на шаг. Его жена, Микулина дочь, прижала ладони ко рту и захлопала глазами. Тётка Зинка, мать Крысомордого и Ушастого, заголосила на всю деревню: