Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 56 – Мария Соник

— Не за что, дорогая. — Госпожа Эллен улыбнулась и кивнула в сторону окна. — А твой молодой человек ждет снаружи? Я видела, он с тобой пришел.

Я проследила за ее взглядом. Сквозь запыленное стекло было видно Лайама — он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль, но я почему-то была абсолютно уверена, что он знает, что я на него смотрю. Он всегда знал. Всегда чувствовал.

— Он не мой молодой человек, — привычно ответила я, хотя в этот раз слова прозвучали как-то неуверенно. Даже для меня самой.

— А кто же? — Госпожа Эллен прищурилась с хитрецой, и в ее глазах заплясали смешинки. — Я таких взглядов много видела за свою долгую жизнь. Он смотрит на тебя так, будто ты — самая ценная книга в его коллекции. Или самое дорогое сокровище. Я уж не знаю, что для молодых людей сейчас важнее.

— Проблема, — ответила я, но голос мой дрогнул, и госпожа Эллен, конечно, это заметила. Она была женщиной наблюдательной, за тридцать лет работы с книгами и людьми она научилась читать их не хуже, чем старинные манускрипты.

— Проблемы так не смотрят, дорогая, — сказала она мягко, почти нежно. — Проблемы хотят решить и забыть. А он… он смотрит так, будто хочет запомнить каждую секунду. Каждое твое движение. Каждый вздох.

Я промолчала. Не знала, что сказать. Госпожа Эллен рассмеялась — звонко, по-доброму, и похлопала меня по руке своей теплой, сухой ладонью.

— Иди уже, не томи его. А книги я заверну, чтобы нести было удобнее.

Она упаковала тома в плотную, коричневую бумагу, перевязала бечевкой, и я положила их в сумку. Они были тяжелыми — все пять томов тянули килограммов десять, наверное, — но я не чувствовала веса. Или не хотела чувствовать.

Я вышла на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Лайам стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился, и его взгляд скользнул к сумке — оценивающе, прикидывая вес.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тяжело?

— Нормально.

— Дай понесу.

— Я сама.

— Эйра. — В его голосе появилась настойчивость, но не та, которая раздражала, а какая-то другая, почти просящая.

— Я сказала — сама.

Он не спорил. Просто пошел рядом, и мы двинулись дальше. К моим родителям.

Я шла и чувствовала тяжесть книг, но это была приятная тяжесть — вес знания, вес достижения, вес того, к чему я стремилась три года. И еще я чувствовала его присутствие — шаг за шагом, улицу за улицей.

Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шел рядом, и это молчание было другим, не напряженным, как утром, а почти спокойным. Я даже поймала себя на мысли, что мне… не неприятно. Что его присутствие перестало давить, перестало раздражать, перестало вызывать желание убежать или закричать.

Я шла и думала о том, как странно устроен мир. Три года я его избегала. Три года я выстраивала маршруты, чтобы не пересекаться с ним в коридорах. Три года я убеждала себя, что он — всего лишь самовлюбленный аристократ, который привык получать всё, что захочет. И вот он идет рядом, и я не знаю, что с этим делать.

Когда мы дошли до поворота на аристократический квартал, где дома становились выше, а улицы — шире, где перед каждым особняком были разбиты палисадники с цветами, я остановилась.

— Лайам.

— Да? — Он остановился тоже, повернулся ко мне, и в его глазах не было обычной насмешки. Только спокойное, ровное внимание.