Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 59 – Мария Соник

— Как придурок, — честно сказала я.

Слова прозвучали грубо, но я не стала их забирать обратно. Мы смотрели друг на друга: я — напряженная, готовая к обороне, он — спокойный, даже отстраненный. Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, которое я не могла расшифровать.

Он пожал плечами. Жест вышел расслабленным, почти ленивым, но глаза оставались серьезными.

— Может, я проверял, насколько тебя можно вывести из себя.

— Зачем? — Я нахмурилась.

— Чтобы знать, с кем имею дело.

Я покачала головой, но спорить не стала. Объяснение было настолько странным, что я не знала, как к нему подступиться. Если он проверял меня все это время — то зачем? Чтобы понять, смогу ли я дать сдачу? Или чтобы убедиться, что я не сломаюсь после первой же выходки?

В любом случае, если он наконец взялся за ум, тем лучше для меня. Главное, чтобы его хватило хотя бы на месяц. Или хотя бы на оставшиеся три недели занятий.

Занятие прошло на удивление продуктивно.

Лайам слушал, и я впервые заметила, как он это делает. В прошлый раз его «слушание» напоминало позу хищника перед прыжком — расслабленное тело, но внимательный, цепкий взгляд, который искал, за что зацепиться, чтобы перевести разговор в другое русло. Теперь же он сидел неподвижно, иногда делал пометки в тетради, и я видела, что он действительно фиксирует основные тезисы, а не рисует чертиков на полях.

Когда я перешла к практике — показала базовые техники на магическом слепке, — он повторил за мной без обычного «а можно я попробую по-своему?». Сосредоточенно хмурился, сжимая губы в тонкую линию, и водил руками в такт моим движениям.

Поток у него все еще выходил слишком жестким. Агрессивным. Магический слепок — учебный муляж, имитирующий биологическую ткань, — начинал вибрировать от резких импульсов, словно Лайам не лечил, а пробивал защиту.

— У тебя получается лучше, — сказала я, наблюдая за тем, как он в третий раз пытается выровнять подачу. — Но ты все еще давишь. Представь, что ты не бьешь, а… гладишь.

Слова вырвались бытовые, естественные. Я сказала это так же, как сказала бы Мире, объясняя, как работать с хрупкими артефактами. Но когда Лайам поднял на меня глаза, я поняла, какую оплошность допустила.

— Глажу? — переспросил он.

В голосе мелькнуло что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол библиотеки. Низкая нотка, едва заметный изгиб брови, тень улыбки, которая уже не была сдержанной. Она была другой — той самой, от которой у меня на прошлом занятии вспотели ладони.

— Не в том смысле, — поправилась я слишком быстро. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Я имею в виду… представь, что энергия — это вода. Она не должна прорывать плотину, она должна течь. Плавно. Ласково, если хочешь.

«Ласково» — это было еще хуже. Я замолчала, чувствуя, как к щекам приливает жар. Лайам не сводил со мной взгляда, и в глазах его плясали смешинки, но он, к чести своей, не стал развивать тему.

— Вода, — повторил он задумчиво, и аккуратно, словно боясь спугнуть, опустил взгляд на свои руки. — Хорошо. Попробую.

Он закрыл глаза. Я видела, как двигаются его пальцы — медленно, плавно, словно он действительно гладил что-то невидимое, хрупкое, живое. Поток, вырвавшийся из ладоней, на этот раз был другим. Не таким мощным, как раньше, но… текучим. Он обтекал муляж, проникал в него мягко, без боли. Слепок засветился ровным золотистым светом — признак того, что техника сработала почти идеально.