Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 4 – Мария Соник

На нем была простая белая рубашка, рукава которой он небрежно закатал до локтя, открывая сильные предплечья, покрытые сеткой тонких, белесых шрамов — географическая карта его бесчисленных побед. И он, конечно же, улыбался. Своей коронной улыбкой, от которой у всех встречных девиц начинали сладко ныть зубы, а у меня — нестерпимо чесались ладони.

Его взгляд скользнул по разбитой вазе, равнодушно зацепился за ректора, а потом — тяжело, ощутимо, словно физический толчок — рухнул на меня. И замер.

Время словно свернулось в тугую пружину. Я почувствовала, как воздух в кабинете стал плотным, вязким. На долю бесконечного, тягучего мгновения мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло что-то абсолютно чуждое его обычному нахальству. Не просто удивление. Глубокое, хищное удовлетворение. Предвкушение. Охотничий азарт, смешанный с какой-то дикой, пугающей нежностью, от которой у меня похолодели кончики пальцев.

— О, — сказал он. Всего одно короткое слово, но тон, каким оно было произнесено, заставил меня внутренне подобраться, словно перед броском. — А тут уже гости. И какие гости.

— Лайам, мальчик мой! — Ректор всплеснул руками с таким видом, словно только что выиграл в лотерею второй джекпот подряд. — Проходи, не топчись на осколках! Мы как раз тебя обсуждали. Садись, садись, чувствуй себя как дома.

— Да неужели обсуждали? — Лайам шагнул в кабинет, и пространство вокруг него словно подстроилось под его фигуру, признавая в нем хозяина положения. Он двигался с текучей грацией боевого мага высшего ранга — бесшумно, хищно, так, что любое его движение казалось либо началом атаки, либо началом танца. — И что же хорошего вы обо мне говорили, ректор? Надеюсь, хвалили мою скромность и усидчивость?

— Только хорошее! Исключительно! — заверил ректор, лучезарно улыбаясь. — Эйра, душа моя, вы ведь знакомы с Лайамом? Ваши семьи, кажется, соседствуют в пригороде? Росли на соседних улицах, играли в одних канавах?

Я выдавила из себя улыбку. Судя по тому, как насмешливо дернулся уголок губ Лайама, вышла она похожей на оскал умирающей гиены.

— Мой старший брат имел несчастье учиться с ap'Шайном в одной школе, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как желваки на скулах напрягаются. — Мы иногда… пересекались. К моему глубочайшему сожалению.

— Пересекались, — эхом повторил Лайам, и его голос вдруг обрел бархатистую, обволакивающую интонацию, от которой у меня по спине прошел табун мурашек размером с бизонов. Он с королевской грацией опустился в соседнее кресло, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, и, развернувшись ко мне всем корпусом, нагло, изучающе оглядел с головы до ног. — Привет, Эйра. А ты выросла. И изменилась. Очень сильно.

У меня нервно дернулся глаз. Я прекрасно знала, что ни на миллиметр не изменилась за последние четыре года. Та же дурацкая коса, туго затянутая на затылке, те же скромные сережки-гвоздики, то же вечно сосредоточенное лицо, которое на первом курсе прозвали «лицом хирурга перед вскрытием».

— А ты — ни капли, — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно, хотя внутри меня уже кипела магма, готовая излиться потоком лавы. — Все так же вламываешься без стука, игнорируя существование дверей, петель и элементарных правил приличия.