Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 146 – Мария Соник

Дальнейшее Лайам помнил плохо. Он снова ударил. И снова. И снова. Он не позволял себе подключить магию — это было бы проявлением милосердия, которого этот выродок не заслуживал. Он бил его руками. Костяшками, разбивая их в кровь о его лицо. Он молотил его, вкладывая в каждый удар всю эту многомесячную муку, всё это бессилие, всю ярость от того, что она плакала, всю ненависть к самому себе за то, что он трусил ей открыться, и всю ту необъятную, выжигающую любовь, которая требовала отмщения за неё. Он бил за каждое её слово, которое этот гад посмел интерпретировать как «странность», за каждую её слезу, за каждый её нервный жест, за сам факт его существования в одном мире с ней.

Тело Корнелиуса обмякло в его руках спустя, наверное, минуту. Он уже не сопротивлялся, только всхлипывал, прикрывая руками превратившееся в кровавое месиво лицо. Где-то на периферии грохотал и выл ресторан — кричали женщины, управляющий истошно звал охрану, звенели разбитые бутылки. Но Лайам слышал только тяжелое, хриплое дыхание врага. Он наклонился к самому уху Корнелиуса, и его шёпот был тише и страшнее любого крика, интимный, как признание в любви, обещание, вырезанное на надгробии.

— Запомни этот миг, Монтгомери. Запомни каждую секунду этой боли. Если ты хоть раз ещё приблизишься к ней, если ты посмеешь заговорить с ней, если твоя грязная фамилия хоть в одной сплетне будет стоять рядом с её именем, я приду за тобой. И это, — он сжал его ворот ещё туже, приподнимая, — это было просто дружеским предупреждением. В следующий раз магия мне не понадобится. Мне понадобится только время и твоя шкура. Ты меня понял?

Корнелиус судорожно закивал, его голова дёргалась как у сломанной куклы, размазывая кровь по изуродованному подбородку. С губ сорвался какой-то жалкий, булькающий всхлип — видимо, последние остатки гордости.

— Вот и отлично, — Лайам разжал пальцы.

Тело Корнелиуса мешком осело на залитый вином и осколками пол, прямо в лужу собственной крови.

Лайам выпрямился. Медленно, очень медленно обвёл взглядом зал. Посетители жались к стенам. Управляющий с побелевшим лицом застыл, не смея приблизиться. Охраны всё ещё не было — видимо, у них хватило ума оценить уровень угрозы. Он поправил манжеты, одёрнул плащ и развернулся. Шаг. Ещё шаг. Никто его не остановил.

Он вышел на тёмную, влажную после недавнего дождя улицу. Холодный ночной воздух резанул по лёгким, и он прислонился спиной к холодному, грубому кирпичу стены ресторана. Только здесь, в темноте, он позволил себе выдохнуть. Костяшки пальцев горели адовым пламенем, были сбиты до мяса, и он чувствовал, как под кожей наливаются огромные синяки. На рубашке, на отворотах плаща бурела чужая кровь. В голове тяжело, пьяно шумело, сердце колотилось где-то у горла, а кровь всё ещё бурлила. Но внутри, в самой сердцевине, впервые за весь этот бесконечный, чёртов день, наступил штиль. Холодный, абсолютный покой. Он сделал то, что должен был сделать. То, что не мог не сделать. Он защитил её. Пусть даже ценой своей репутации. Пусть она никогда об этом не узнает. Пусть.

Завтра — рассвет, Мертвые Топи. Завтра он снова будет с ней бок о бок. И он зубами выгрызет для неё безопасность на этой проклятой земле. Он убьёт любого зверя, обезвредит любую ловушку, закроет собой любую атаку. Он сделает всё, чтобы она осталась живой, свободной и — да пусть это звучит эгоистично — хотя бы немного счастливой. Даже если ради этого придётся втоптать в грязь ещё пару лиц. Или сотню. Или целый мир.