Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 145 – Мария Соник

Это был удар в самое сердце. В тот самый чёрный, глубокий, постыдный страх, который Лайам прятал даже от себя самого. И именно поэтому он ударил. Не разумом — тело среагировало само, подчиняясь той самой ярости, которую он так долго держал в клетке. Он не стал плести заклинание, не стал выхватывать клинок. Он ударил по-простому, так, как учил его старый сержант на первом курсе. От бедра, вкладывая в бросок кулака всю массу тела. Кулак врезался в челюсть Корнелиуса с глухим, хрустким, невероятно удовлетворяющим звуком, какой бывает, когда ломаешь сухую ветку. Монокль, этот проклятый символ его убогой напыщенности, сверкнул в воздухе и с мелодичным звоном разбился о край стола, осыпав скатерть осколками стекла.

Корнелиус пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Его пальцы поймали край скатерти, и с грохотом, звоном бьющегося хрусталя и липким плеском вина, смешанным с гущей соуса, он рухнул на пол, увлекая за собой половину сервировки. Визгливый, испуганный вскрик. Один из приятелей, тот, что был потупее, вскочил и попытался вцепиться Лайаму в плечо, выкрикивая что-то оскорбительное. Лайам, не оборачиваясь, не глядя, не тратя ни единой эмоции, сформировал в ладони простейший силовой импульс и отбросил его к дальней стене, как тряпичную куклу. Глухой удар, звон разбитой вазы, и тело мешком сползло на наборный паркет, хватая ртом воздух. Второй прихлебатель благоразумно замер, вжавшись в спинку стула и подняв руки в жесте полной капитуляции.

— Ты… ты безумец! — прохрипел Корнелиус, пытаясь отползти по осколкам и лужам вина, прижимая ладонь к разбитой, мгновенно распухшей губе. Кровь капала сквозь его пальцы прямо на дорогой сиреневый сюртук, расползаясь отвратительными тёмными пятнами. Он смотрел на эту кровь, на кровь на своей одежде, с таким непритворным, животным ужасом, будто это была не кровь, а кислота, разъедающая его драгоценную плоть. — Ты напал на меня! Средь бела дня! В общественном месте, при свидетелях! Я в суд подам, ap'Шайн! Мой отец тебя с дерьмом смешает! Ты будешь сидеть в долговой яме до конца своих дней!

— Твой отец, — оборвал его Лайам, приближаясь. Его сапоги хрустели осколками, и этот звук был как выстрелы. — Твой отец — старый мошенник, сколотивший ваше вшивое состояние на подделке магических документов и махинациях с земельными наделами. Об этом знают все, просто молчат из вежливости. А ты — его никчёмный, трусливый отпрыск, который ни разу в своей жалкой жизни не держал в руках ничего тяжелее серебряной вилки. Ты не дрался, не страдал, не защищал никого и ничего. Ты не знаешь, что такое боль, что такое жертва, что такое сила. И ты, — он рывком схватил его за отвороты залитого вином и кровью сюртука и вздёрнул вверх, поставив на ноги так грубо, что у Корнелиуса клацнули зубы, — ты смеешь думать, что достоин её? Ты, который понятия не имеет, о чём она мечтает, когда смотрит на звёзды! Чем она живёт, ради чего готова не спать ночами в своём проклятом лазарете! Ты, который назвал её вещью!

— Она и есть вещь! — выплюнул Корнелиус вместе с кровавыми брызгами. Его лицо перекосило от ненависти, от унижения, от сознания собственного бессилия перед этим разъярённым зверем. — Она — дорогая, красивая вещь, которая должна знать своё место! И узнает! Я лично прослежу, чтобы этот брак состоялся, и тогда я запру её в поместье, и она будет выть на луну, а ты ничего, ничего не сможешь сделать! Ничтожество!