Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 97 – Юлий Люцифер

— Одно другому не мешает.

В столовой им дали хлеб, суп и горячую воду с мятой. Мира заставила Элину есть, Артариона — пить отвар, Ренна — показать порез на щеке. Ренн пытался возразить, что порез незначительный. Мира ответила:

— Так говорят люди, которые потом умирают от гордого нагноения.

На соседней скамье сидели трое подростков и делали вид, что не слушают.

Первый — рыжий парень с веснушками и перебитым носом. Он улыбался так, будто заранее просил прощения за то, что сейчас скажет что-нибудь неправильное. Второй — широкоплечая девочка с коротко остриженными волосами и руками кузнеца. Третья — тонкая, темноглазая, с белой повязкой на шее, на которой было вышито маленькое имя: Яра.

Рыжий не выдержал первым.

— Это правда, что ты разрезала приглашение прямо на церемонии?

— Да, — сказала Элина.

— А правда, что Велран побледнел?

— Все там побледнели.

— Но он сильнее?

Элина подумала.

— Севериан Рэйс сильнее. У него было лицо человека, которому впервые вернули его же закон.

Рыжий восхищённо выдохнул.

— Хорошо.

Коротковолосая девочка толкнула его локтем.

— Не приставай. Она после отравы.

— Я не пристаю. Я уточняю исторические сведения.

— Твои исторические сведения обычно заканчиваются кухонными сплетнями.

— Кухня — сердце истории.

Мира указала ложкой на рыжего.

— Финн, если ты сейчас начнёшь пересказывать слухи, я отправлю тебя мыть котлы.

— Я молчу, госпожа Мира.

— Вот и запомни это прекрасное состояние.

Финн замолчал на три вдоха.

Потом наклонился к Элине и прошептал:

— Но если Велран правда побледнел, моргни два раза.

Элина неожиданно рассмеялась.

Не сдержанно, не почти. По-настоящему.

Смех вышел коротким, хриплым, неумелым после последних дней. Но он был. И от него все за столом на миг замерли, будто услышали нечто более странное, чем нападение Ордена.

Финн довольно кивнул.

— Два раза не нужно. Я всё понял.

Элина прикрыла рот ладонью, но смех уже прошёл и оставил после себя неприятную слабость. Не от болезни. От того, что тело вспомнило: можно не только держаться.

Артарион сидел напротив.

Он не улыбался.

Но смотрел так, будто этот короткий смех стоил дороже всех отчётов Ордена.

Элина заметила и тут же отвела взгляд.

Не время.

Не ему.

Не после того, что открылось утром.

Но сердце человеческое не умеет ждать удобного времени, чтобы замечать чужую боль, чужое облегчение и то, как человек напротив впервые за день чуть меньше похож на приговор.

Мира всё заметила.

Разумеется.

— Ешь суп, — сказала она Элине. — Смех полезен, но питательность у него слабая.

После еды их повели в нижнюю учебную залу.

Не всех. Только Элину, Артариона, Миру, Ренна и троих старших учеников: Наю, Финна и Яру. Ренн объяснил, что Пепельная память нельзя начинать с мёртвых вещей. После мостовой пыли, письма Марты и дощечек Ордена Элине нужно понять, как сила откликается на живые имена.

— Живые имена не трогают так же, как мёртвые следы, — сказал он. — Они сопротивляются. И правильно делают.

Зала была круглой, без окон. В центре стояли семь низких подставок. На каждой лежала деревянная дощечка с именем. Не снятая с дверей, а учебная: чистая, свежая, с только что выведенными буквами.

Ная.

Финн.

Яра.

Ренн.

Мира.

Артарион.

Элина.

Последняя была новой. Буквы ещё пахли свежим углём и деревом. Ни “найдена у моста”. Ни “бывшая дочь”. Ни “Рэйс”.